Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

«Проваливала бы ты отсюда подобру-поздорову», — мелькнула дикая мысль, напугавшая саму барышню. Ни к чему опускаться до низменной злобы из-за чужих взглядов на человека, смотреть на которого не имеешь права.
Спрятавшись за ширмой хозяйственных забот, она принялась сыпать приказами. Разогнала лошадей с прохода, отправила девку за горячим, осадила любопытных дворовых у ворот. Уверенная суета спратала бушующую внутри бурю.
  
Визит Элен оказался скоротечным.
Ссылки на неотложные дела и попутный путь с Давыдовым звучали складно. Доискиваться настоящих причин спешки Татьяне не полагалось по статусу. Откровенно говоря, она до одури хотела докопаться до правды. Кем она ему приходится? Отчего он провожает ее таким долгим взглядом? Почему скорый отъезд гостьи оставляет в нем напряжение вместо облегчения?
Прощаясь, Элен бросила на мастера красноречивый взгляд. Разглаживая невидимую складку на рукаве, Татьяна чуть не прорвала ткань ногтями. Только бы не выдать себя.
Экипаж выехал со двора. Долгожданного облегчения так и не наступило.
Это открытие ошеломило ее. Казалось бы, с ее исчезновением воздух должен был очиститься, а колотящееся сердце — успокоиться. На деле же ей стало только хуже.
Повернувшись к Давыдову, хозяйка возобновила распоряжения о еде, указала безопасное место для ящика Прошки.
Позже, укрывшись в коридоре, она стояла у окна. Двор опустел, охрана лениво переговаривалась у ворот. Купеческий быт катился по наезженной колее. А перед взором Татьяны все еще стоял тот злополучный взгляд Элен.
Она запретила себе думать о любви. Благодарность? Да, безусловно. Тревога за человека, воскресившего отцовский интерес к делу? Вполне объяснимо. Смущение после происшествия на паперти можно списать на девичью впечатлительность. Но эта ревность не поддавалась обоснованию. Испытывать ее означало признать, что ей есть что терять.
Расправив плечи, барышня двинулась по галерее. Встреться ей кто из домочадцев в эту минуту, увидел бы прежнюю собранную, полностью погруженную в хлопоты о гостях Татьяну Лукьяновну. И лишь Господь знал, какой ценой давался каждый шаг.
Немного погодя Григорий Пантелеевич благодарил ее за устройство быта. Татьяна ответила учтиво. Голос звучал уверенно.
Только в глубине души вновь поднялось пугающее смятение, знакомое еще с церковных ступеней. На долю секунды почудилось: задержи она взгляд — и проницательный мастер прочитает в ее глазах и ревность к Элен, и жгучий стыд, и то самое слово, которое она клянется выжечь из памяти.
Сегодня усадьба Якунчиковых утратила суетливый облик купеческого подворья. Предчувствие беды угнетало Татьяну. Цепкие взгляды охраны скользили мимо лиц, впиваясь в чужие руки, выискивая скрытое под полами шуб оружие и примечая любого праздношатающегося у забора. Фигнеру хватило одного прохода по двору. Дворовые рассредоточились: кто-то прикрыл створки, кто-то отступил в тень сарая, кто-то для отвода глаз взялся за сбрую, не переставая осматривать улицу.
Сам Григорий Пантелеевич казался совершенно безучастным к происходящему. Его внимание поглотили крепление носового знака на «Авроре», возня механиков и Давыдов, с трудом сдерживающий мальчишеский порыв встать вожжами самобеглой коляски.
Спасаясь от гнетущих мыслей, Татьяна с самого утра с головой ушла в хлопоты, словно нарочно умножая их число. Навестив затихшую Марью Степановну, она взбила подушки. Спустившись к кухаркам, велела придержать горячий ужин до глубокой ночи. Прошку пришлось кормить чуть ли не угрозами: мальчишка норовил питаться одним святым духом да возней с петербургскими инструментами в малом флигеле. Попутно барышня успела встряхнуть ключницу, проверить посты у ворот и дважды «случайно» пройти мимо окон, выходящих во двор.
Все действия были осмысленными и при этом бесполезными.
Тревога возвращалась к одной и той же точке: Григорий Пантелеевич отправляется на всеобщее обозрение.
Присутствие Фигнера, Давыдова и отцовских молодцов служило слабым утешением. Разумеется, барон — тертый калач, а не наивный купеческий сынок, идущий за сладким пряником. Но зрелое понимание расстановки сил только обостряло страх.
В передней она очутилась как бы невзначай. Влететь туда сломя голову барышне не пристало, посему прикрытием послужило свежее полотенце для горничной. Задержавшись у столика, хозяйка педантично расправила забытую перчатку.
«Только бы не ехал».
Она оделась и вышла на улицу. Схватив со носа машины перчатку, она протянула ее мастеру, опередив нерасторопных лакеев.
— Ваша рукавица, — прозвучал ее голос.
— Премного благодарен.
Она все же не сдержала порыв:
— Постарайтесь вернуться без свежих дыр.
Он так улыбнулся, что ее сердце забилось так, что норовило выпрыгнуть из груди.
— Приложу все усилия.
Она старалась не выказать лишней нежности, а так хотелось прокричать: «Спаситесь, вернитесь, избегните чужого клинка».
Тем временем она отошла к крыльцу и рассматривала нос самобеглой коляски, куда водрузили «Летящую Аврору».
Серебряная фигурка преобразила железного монстра, одухотворив его мощь. Устремленный вперед силуэт, откинутые лучи — а в самом основании красная точка поймала свет фонаря, полыхнув на снегу кровавым отблеском. Иллюзия живого огня завораживала.
Красиво и губительно дерзко.
Подобная вещь врезается в память, а в их нынешней жизни любая яркая примета превращается в отличную мишень.
За рычаги барон взялся лично. Давыдов и Фигнер заняли свои места. Настоящие мужчины умеют прятать опеку ничуть не хуже женщин, просто подбирают для нее иные слова.
Тяжело заскрипев, машина послушно покатила к выезду. Кровавый блик скользнул по насту, исчез и полыхнул вновь, поймав луч надвратного фонаря. Татьяна стояла на ступенях не шелохнувшись, сложив руки на животе. Внешний покой скрывал оглушительный стук сердца, отбивающего единый сумасшедший ритм: вернитесь. Пожалуйста, вернитесь.
Тяжелые створки сомкнулись. Опустевшая усадьба раздалась вширь, пугая эхом.
Спасаясь от изводящего тиканья часов, девушка вновь наведалась к матери, поправила лампаду, предложила теплого сбитня. Полушепот Марьи Степановны вынудил задержаться подольше: присутствие матери заставляло заталкивать собственный страх на самое дно.
Время измерялось случайными шорохами.
Скрип полозьев заставлял кровь стынуть в жилах — оказывалось, просто проехала соседская подвода. Громкий оклик из людской заставлял сердце обрываться впустую. Возня Кулибина в своей комнатке держала нервы натянутыми. Всякий раз приходилось брать себя в руки.
Ближе к полуночи ее потянуло к лестничному окну, выходящему на ворота. Только сцепив озябшие пальцы, она осознала, насколько сильно у нее сводит плечи. В темном стекле отражалась чужая купеческая дочь. Испугавшись собственного слишком откровенного взгляда, Татьяна поспешно отшатнулась в тень.
Шум снаружи грянул внезапно: далекий окрик, шум засова, вспышка света. Коляска вползла во двор. На осиротевшем передке недоставало серебряного знака. Впрочем, сия деталь померкла на фоне главного. Барон вернулся.
Изможденный, тяжело припадающий на ногу, но невредимый. В желтом свете фонаря его осунувшееся лицо казалось высеченным из камня. Ликующая волна едва не разорвала грудную клетку, грозя выплеснуться неуместной счастливой улыбкой. Вовремя потупив взор, Татьяна спрятала дрогнувшие губы и сухо бросила подбежавшему слуге:
— Горячее. И воды для умывания.
Голос отзвенел как надо.
Убедившись, что чужие глаза не могут до нее дотянуться, барышня позволила себе крошечную слабость: крепче вцепившись в руки, она искренне улыбнулась. Ровно до того момента, пока шаги внизу не приблизились.
  
Затем на ее лицо вновь легла печать купеческой гордости. Вот только под этим холодом отныне жила затаенная радость, ведь он вернулся.
  
Глава 17