Сволочь

— Идея, — сказал я, — настолько дурацкая, что определенно мне нравится.
— Отлично! — обрадовался Ярик. — Только надо сперва потренироваться на нейтральной территории, а там уж можно выходить на тропу войны.
— На нейтральной территории — это где?
— Да вот хоть здесь. — Ярик указал на особнячок с мезонином, уютно расположившийся в переулке под шелковичным деревом. У входа блестела табличка: «Літературно-меморіальний будинок-музей Тараса Шевченка».
— Глупее ничего не придумал? — хмыкнул я.
— А че? Представляешь, заходим, а там сидит гарна украинська дивчина в вышиванке, на голове венок с цветными лентами…
— Ладно, — я махнул рукой, — пошли.
Гарной дивчины внутри не оказалось. Вместо нее в небольшом полутемном фойе сидела бабушка в цветастом селянском платке, перед нею стояла расписная кружка с чаем, а в руках она держала лист бумаги, покрытый неряшливыми каракулями.
— Добрый день, — учтиво поздоровался Ярик.
Бабушка оторвалась от чтения и подняла на нас немного близорукие глаза.
— Хай! — бодро произнес я, пытаясь изобразить голливудскую улыбку. Улыбка, кажется, вышла не слишком ослепительной.
— Здрастуйте, — отозвалась бабушка. — То ви до музею прийшли?
— Так, — важно ответил Ярик.
— А цей? — бабушка кивнула на меня. — Я щось не зрозуміла, що він таке проказав.
— Он поздоровался, — объяснил Ярик и, зачем-то понизив голос, добавил: — Он американец.
— Брешеш, — сказала бабушка.
— Шоб я здох! — заверил Ярик.
Бабушка глянула на меня.
— Американець? — спросила она.
Я вовремя взял себя в руки, улыбнулся по новой и произнес:
— I beg your pardon? [22]
— Кажу — американець?
— Oh, American! Yes. [23]
Я и в самом деле выглядел стопроцентным американцем: на мне были самопальные джинсы «Wrangler», польские кроссовки и небесного цвета эстонская рубашка с темно-синим узором.
— Американець, — качая головой, повторила бабушка. — Маєш сурприз… І що він тут робить?
— Да ничего, — отмахнулся Ярик. — Приехал в Киев, ходит, глазеет, а я его сопровождаю. Устал уже, как собака, все ноги оттоптал, а он, сволочь тупоголовая, все никак не насмотрится.
— Shut up, you fucking asshole [24],— с обаятельнейшей улыбкой изрек я.
— Говорит, как ему нравится наш город, — перевел Ярик.
— Місто в нас гарне, — гордо сказала бабушка. — Дуже гарне. Сама я, правда, у Броварах живу, щоранку на роботу їжджу. — Она выразительно глянула на меня.
— Pardon? — Я снова улыбнулся, чувствуя себя идиотом.
— Кажу, у Броварах живу. — Бабушка повысила голос: — Чув? Бро-ва-ри!
— Зачем вы на него кричите? — удивился Ярик. — Он ведь иностранец, а не глухой.
– Іностранець, — вздохнула бабушка. — Американець… От внук мій в армії зараз служить, пише, що захищає батьківщину від ворогів. Від кого ж він її захищає, якщо вони вже тут?
— Да ладно вам, — примирительно заметил Ярик. — Какой он там ворог? Обычный себе американец.
— Ось, листа від нього читаю, — не слушая Ярика, продолжала бабушка. — Пише, що згадує нашу хату, і садочок, і яблуню в садочку, і які на ній яблучка росли — гарненькі, рум’яні, смачні. Вишли мені, пише, бабуню, оті яблучка з нашої яблуньки. Скуштую яблучка, та й хату нашу згадаю, і садочок біля хати, і яблуню в садочку. І сальця домашнього вишли. А як через яблучка сальце у посилку не влізе, то ти, пише, бабуню, повикидай звідти оті яблука і просто сала вишли, бо дуже їсти хочеться.
— Вы извините, — сказал Ярик, — а музей нам можно посмотреть?
— Музей? — бабушка с недоумением уставилась на него. — Музей можна.
Она хлебнула из кружки остывшего чаю и, кряхтя, поднялась из-за стола.
— Ну, ходімо, — сказала она.
Бабушка водила нас по зальчикам музея, сопровождая экскурсию бесхитростными замечаниями:
— Отут вин їв… Отут спав… Отут щось собі писав… Багато писав. Дуже був працьовитою людиною. А нагорі в нього майстерня була.
  
— Master-room upstairs [25],— талантливо перевел Ярик.
— Master-room yourself, — учтиво огрызнулся я. — It’s studio. Can I have a look? [26]
— Он хочет мастерскую посмотреть, — сказал Ярик.
— Yes, отшэн хочэт, — я снова продемонстрировал голливудский оскал, который мог бы послужить наглядным пособием для лекций о вреде курения.
— Взагалі-то, ми туди просто людей не водимо, — с сомнением произнесла бабушка. — Тільки екскурсії. Ну, гаразд. Для американця.
Мы поднялись наверх. Мастерская оказалась небольшой, но светлой комнатой, на залитых солнцем стенах висели офорты, в углу у окна расположился мольберт, а к соседней стене притулилась витрина с живописными принадлежностями, среди которых внимание мое сразу привлекли кисточки — отличного качества, с аккуратно, волосок к волоску, подогнанной щетиной. Дело в том, что, помимо уроков английского, я пробавлялся тем, что писал картины, а достать в Киеве хорошие кисти в ту пору было делом немыслимым.
— Brushes! [27]— воскликнул я.
— Що? — не поняла бабушка.
Ярик уставился на меня с недоумением. Видимо, это слово лежало за пределами его познаний в английском.
— Brushes! — повторил я, тыча в витрину пальцем.
Ярик безмолвствовал.
— Кис-точ-ки! — с усилием коверкая свою речь, проговорил я.
— Так, — кивнула головой бабушка. — Пензлики.
— Can I take them? Можно я их… взят? — Я уже не надеялся на Ярика.
— Що значить — взять? — не поняла старушка.
— I’m a painter too [28]. Я тоже. — Я проделал рукою несколько взмахов, долженствующих символизировать труд живописца.
— Дирижер, — перевел Ярик.
— Idiot! [29]— сказал я. — I’m. Я ест. художный.
— Он художник, — поправился Ярик.
– І що?
— Ему кисти нужны, а купить негде.
— Нет гдэ, — сокрушенно подтвердил я. — Я их взят. Чут-чут рисоват. Потом вернут.
— Він що, дурний? — бабушка уставилась на меня, потом на Ярика. — Поясни оцьому американському опудалу, що це експонат.
— Я их помит… Чисти вернут, — продолжал клянчить я.
— Ой, матінко, — бабушка схватилась за голову. — І навіщо я вас сюди пустила. Скажи йому, що це музей, що нічого тут брати не можна. Що у них, в Америці, музеїв нема? Це Шевченкові пензлі! — рявкнула она мне в лицо. — Розумієш, безтолоч? Шевченкові!
— He’s dead, — добродушно констатировал я. — Он ест. умэр. He doesn’t need them any more. Они ему болше не нужно. Я помыт и вэрнут.
— Я його зараз приб’ю, — сказала бабушка. — Скажи йому, що ніяких пензлів він не отримає.
— No brushes [30], — лаконично перевел Ярик.
— No? — расстроился я.
— Ноу, — подтвердила бабушка. — Ой, лишенько, що я таке кажу. Все, з мене досить. Спускаємось!
Мы покинули мастерскую и вернулись в фойе.
— Всі нерви мені витріпав, падлюка, — тяжело дыша, проговорила бабушка. — Щоб я ще одного американця до музею пустила. Треба буде внуку написати, щоб він там в армії не про сало думав, а батьківщину як слід від ворогів боронив.
— Sorry, — сказал я.
— Он сожалеет, — объяснил Ярик.
— Сожаліє. Хіба ж так можна знущатися з людей?..
— А давайте он вам что-нибудь в книгу отзывов напишет.
— Хто? Оцей? Йому балакати мало, він ще й писати хоче? Що він там напише?
— Щось гарне. Он хорошо напишет. Приятно же, что даже американцы интересуются Шевченко.
— Гаразд, хай пише. Тільки без матюков. З нього стане. Холера яка…