Сволочь

— Не будем торопить события, — сказала она.
— Будем плестись у них в хвосте?
— А куда спешить?
— А если мне завтра кирпич на голову упадет?
— Значит, ваша голова ничего лучшего не заслуживает.
Номерами телефонов мы, впрочем, обменялись. Через две недели перешли на «ты». Через месяц она позволила, наконец, поцеловать себя — в щеку.
Даша напоминала мне влюбленную парочку, состоящую из одного человека. Она беззаветно любила себя и платила себе взаимностью. Выдержать такую конкуренцию было не то что трудно — невозможно. От своего окружения Даша требовала не столько любви, сколько восхищения. В ней чувствовалась самодостаточность музейной статуи. Влюбиться в нее было бы непревзойденной глупостью, и я, естественно, влюбился. По счастью, во мне обнаружился довольно развитый инстинкт самосохранения, который выплеснулся в подтрунивание над Дашей и сделал меня интересным в ее глазах. Бессловесного обожателя она довела бы до сумасшедшего дома.
— Твое место не в Киеве, — говорил я. — Твое место в Париже.
— Правда? — улыбалась она.
— Конечно. Скажем, где-нибудь в Лувре. Ты так похожа на Венеру Милосскую, что иногда хочется отрубить тебе руки.
— Не груби!
— Я не грублю, я робко восхищаюсь. Кстати, знаешь, как Венера Милосская утратила верхние конечности?
— Любопытно.
— Это и в самом деле занятная история. Когда археологи откопали ее, она была цела, невредима и настолько прекрасна, что ей определили место в лучшем из парижских музеев. Посетители так восторгались Венерой, что то и дело норовили прикоснуться к ней, погладить, провести ладонью по совершенному мраморному телу. Администрации Лувра это в конце концов надоело, и она поместила рядом с мадам Милосской табличку: «Руки прочь от статуи!» А какой-то недоумок истолковал этот призыв по-своему и осуществил его с помощью молотка.
В августе Даша познакомила меня с родителями. Отец ее оказался профессором, преподавателем физики в Политехе. Выглядел он моложаво, а держался с таким веселым легкомыслием, что сразу расположил меня к себе. Дашина мама работала корректором в каком-то издательстве. Она разглядывала меня так, словно выискивала во мне орфографические и стилистические ошибки и, видимо, сочла если не вульгарным, то недостаточно отесанным. За обедом она искоса следила за тем, как я пользуюсь ножом и вилкой, какие куски кладу в рот, не слишком ли звучно жую. Мне отчаянно хотелось отмочить какую-нибудь пакость, но я сдержался, интеллигентно промокнул салфеткой губы и светски молвил:
— Вероника Олеговна, Сергей Валерьевич — благодарю. Превосходный обед, милая атмосфера, чудесный хрусталь, прелестный фарфор.
— Саксонский, — небрежно обронила Вероника Олеговна. — Достался нам в наследство от Дашиной бабушки.
— Бабушка била фрица? — осведомился я.
— Нет. Бабушка его тоже унаследовала.
— Очаровательная у вас семья, — восхитился я. — С традициями… А теперь — позвольте откланяться. У моего друга сегодня день рождения, а приятели мои такие сволочи, что если я опоздаю, — выжрут всю водку без меня.
С тем я и удалился.
Дашу моя выходка рассердила.
— Поздравляю, — сказала она. — Ты сделал все, чтобы не понравиться моей маме.
— Да я не особенно и старался, — хмыкнул я.
— Старался. Ты специально эпатировал моих родителей.
— Дашенька, выбирай выражения! Слышала бы тебя сейчас Вероника Олеговна.
— Ты хоть на минуту задумался о том, в какое положение ставишь меня?
— Я об этом все время думаю.
— С тобой невозможно разговаривать, — вздохнула Даша. — Слушай, может, мы просто устали друг от друга?
— Действительно, целых три месяца знакомства.
— Разве этого мало?
— Слишком много. За три месяца не продвинуться дальше поцелуев — надо иметь железные нервы.
— Миша, — с суровым видом покачала головой Даша, — ты же знаешь мои принципы: никакого алкоголя, никаких сигарет, никаких близких отношений до свадьбы.
— И что прикажешь мне делать с твоими принципами?
— Ничего. Просто уважай их. Ты ведь уважаешь свои?
— Как я могу уважать то, чего нет?
  
— У тебя нет принципов?
— Абсолютно никаких.
— Как же ты живешь?
— По наитию.
Осенью у Даши начались занятия. Я к тому времени тоже восстановился на вечернем отделении Иняза, официально числился на какой-то работе, а неофициально подрабатывал частными уроками английского. Видеться мы стали реже.
Поначалу мне это даже нравилось, потому что я действительно подустал от Даши и ее — как бы помягче выразиться — причуд. Затем я соскучился — исключительно в силу подлости человеческой натуры, всегда желающей того, до чего не дотянуться. И, злясь на самого себя, стал наведываться к ней в институт и ловить ее после занятий с неизменным букетом осенних цветов в руках.
Словом, я ждал Дашу в вестибюле Политеха с букетом хризантем, когда меня вдруг хлопнули по плечу, и чей-то знакомый голос произнес:
— Вот это да! Ты как меня нашел?
Я оглянулся. Передо мной, расплывшись в улыбке, стоял мой военкоматский знакомый Ярик Шеремет.
— Привет, — сказал я, улыбнувшись в ответ. — А с чего ты взял, что я тебя искал?
— Цветы, — коротко объяснил Ярик. — Или это не мне?
— Если б я и преподнес тебе цветы, то разве что в виде венка.
— Мужественно и сурово. Ждешь кого-то?
— Одну знакомую.
— Что за знакомая?
— Ярик, — сказал я, — ты отдел кадров или агент по переписи населения? Какое тебе дело, кого я жду?
— Банальное любопытство, — невозмутимо ответил Ярик. — Мне как аборигену интересно знать, кого из здешних туземок подцепил мой старинный приятель, с которым я, между прочим, два года не виделся.
— С каких пор ты абориген в Политехе?
— С сентября. Поступил после армии. К отслужившим относятся с пониманием. Мне председатель приемной комиссии так и объяснил: мол, зачисляем вас с поправкой на два года умственного иммунитета… Так кого ждем?
— Допустим, Дашу.
— Что за Даша?
— Стрельцова.
— О, так я ее знаю! — неизвестно чему обрадовался Ярик. — Она на втором курсе учится. Только зря ты к ней с цветами.
— Почему это?
— По-моему, — понизив голос и оглядываясь по сторонам, сообщил Ярик, — она в меня влюблена.
— Вряд ли, — сказал я.
— Ревнуешь? Завидуешь?
— И не думал.
— Так в чем же дело? Или, по-твоему, в меня нельзя влюбиться?
— Конечно, нет.
— Это еще почему?
— Потому что у тебя плоскостопие, близорукость и геморрой.
Ярик остолбенел.
— Что у меня? — переспросил он.
— То, на чем ты настаивал в военкомате.
— Причем тут военкомат? Забудь. Все, я отслужил, я здоров как бык!
В это время в вестибюле появилась Даша. Нежно-зеленая блузка невероятного покроя делала ее похожей на бабочку.
— Привет, — сказала она, величественно кивнув мне и небрежно скользнув взглядом по Ярику. — Хризантемы? Очень мило. А это кто?
— Это мой армейский друг! — радостно пояснил Ярик. — Мы служили вместе.
— Кто он — я знаю, — ответила Даша. — А ты кто?
— Ничего себе, — покрутил головой Ярик. — Ты что, забыла? Ярослав Шеремет, меня весь институт…
— Вы действительно вместе служили? — Даша повернулась ко мне.
— Ну да, — ответил я. — Я на Дальнем Востоке, он в Подмосковье.
— Это называется вместе?
— Естественно. Армия-то одна.
— Слушайте! — опять оживился Ярик. — Такую встречу грех не отметить. Посидим где-нибудь в кафешке. Я угощаю! Только у меня денег нет, — добавил он. — Я вас в долг угощу.
— Ладно уж, — хмыкнул я, — забей. Я, в принципе, не против. Если Даша согласна.
— А если Даша не согласна? — холодно поинтересовалась Даша.
— Почему? — удивился Ярик.
— Нипочему.
— Даша, — сказал я, — влюбленные должны быть щедрыми. Или это не о тебе?
— Ты про щедрость?
— Я про любовь.
Даша холодно глянула на меня, затем с раздражением на Ярика.
— Хорошо, — сказала она, — идем. И куда?