Железный канцлер (СИ)

— И как? Судить их? Так это дело светской власти, — сказал митрополит.
Однако, вопрос звучал лишь чтобы заполнить паузу, которую я сделал. Нужна была ответная реакция Гавриила на прочитанное. И после нее я собирался пояснить.
— Владыко, вы же поняли, что никто никого судить не будет. У общества будет журнал, где можно описывать злодейства помещиков. Каждый епископ должен будет в своей епархии следить за благочестием помещиков, и не только их. Но здесь нужен контроль, — продолжал я.
Церковь нужно встряхнуть. И пусть напрямую я этого не говорю, но большинство церковников слишком обленились, они превращаются в карикатуры. Таких, как мой отец-священник, в этом мире мало, да и он уже преставился. А еще у меня в папках есть отдельное собрание некоторых действий самих священников. Ну какое уважение может быть у церкви, если на показ священнослужитель совершает преступления, например участвует в спектаклях, а-ля Троекуров в «Дубровском».
— Почему ты со мной говоришь об этом? Почему не с обер-прокурором Правительствующего Синода? — спросил митрополит.
А и вправду, почему? Наверное, потому, что если доведут разнарядку сверху, то все это так и останется на бумаге. На самом деле некоторый саботаж церковных иерархов существует. Нужна инициатива именно церковников, даже видимость того, что идея исходит из церковных низов. И в этом я бы всемерно помог, собрал бы, якобы, коллективное письмо от священников с инициативой, нашел бы таких настоятелей и дьяков. Надо, так и заплатил бы им, купил бы утварь в церковь, закупил бы на пару лет свечей, ладана, икон.
И вопрос, конечно, возникает, зачем мне все это. Человеколюбием страдаю? Нет. Скажем, не совсем так, пусть и есть крупица гуманизма в моих помыслах. Я уже понял, что просто взять и отменить крепостное право нельзя. И дело не только в том, что это вызовет серьезнейший протест, прежде всего в верхах. Проблема еще в том, что сами крестьяне, в своем большинстве, не смогут самостоятельно развиваться, порой и выжить. Они привыкли быть за барином, и не всегда за спиной помещика плохо. Думать же не надо, даже читать и считать не нужно. Барин может и в голодные годы подсобить, если барин добрый, ну или рачительный, и не хочет, чтобы его собственность, крестьяне, померли.
На селе инициативных крестьян не много, но при условии, что у них появится возможность выкупиться, если они не будут оставаться полностью забитыми и униженными, а узнают о существовании защиты, так и не все плохо сложится. Я сторонник постепенного стачивания крепостного права. И роль церкви в этих процессах может быть велика.
— Давайте пока не будем доводить до ушей обер-прокурора, тем более, что скоро он смениться, о чем идет речь. А вы сами начнете побуждать священников действовать. Я в этом всемерно помогу. Пока двести тысяч рублей дам, после, больше, — сказал я и передал еще четыре листа бумаги. — Церкви нужно начать с себя изменяться. Вот держите и ознакомьтесь.
Митрополит читал тяжело дыша, периодически подымая глаза и посматривая в мою сторону с осуждением. Я уже и подумывал, что ошибся. Было ощущение, что Гавриил все то, что написано на бумаге, знает, но намерен и дальше умолчать. И это самое дурное, что могло быть. Тогда я сражаюсь с ветряными мельницами и просто идеалист-идиот Дон Кихот ла Сперанский.
— Это может быть напечатано, как и все остальное, — решительно сказал я. — Какой удар получится? Но я не хочу бить по церкви, я желаю ее оградить от ударов. Вот только, владыко, я, как христианин, не могу смотреть на такое непотребство, возмущает.
— Ты же не глупец, Михаил, чтобы печатать такое. Пугачева хочешь? Или Стеньку Разина из ада призвать? — раздраженно сказал митрополит. — Россия на вере православной держится. Буде поругание веры, не буде и России!
А ведь было от чего раздражаться. Примеров бесчеловечного отношения к крестьянам, даже после секуляризации церковных земель, когда у церкви забрали больше половину площадей, хватало. К примеру в Амвросиево-Новоспасском монастыре управитель держит крестьян в цепях и железах недель по пяти и больше. Были и другие примеры, но, к чести церковников, это частности, и куда как меньшие издевательства над крестьянами, чем в отношении помещичьих крепостных. Однако, на монастырских землях крестьяне чаще всего и оброк платили и еще барщину отрабатывали. И жилось крайне худо. Чаще же так… Христос терпел и нам велел! А не нужно терпеть. Я хочу, чтобы в России со временем появлялось все больше крестьян, которые и примус купят и керосинку, а может и какую сеялку механическую. Зачем все это выдумывать, вспоминать, напрягать Кулибина и его издевательскую розмысловую компанию, производить, если продавать будет попросту некому?
  
— Вы, владыко, полистайте на досуге и вот это, — когда митрополит прочитал про положение дел с крестьянами на монастырских землях, пока он собирался с мыслями, я предоставил еще большую кипу бумаг.
Это были свидетельства и описания про забавы помещиков. Собрать такой компромат оказалось не сложно. На самом деле, дворяне даже могут хвастаться успехами на ниве разврата и особо изуверских способов времяпрепровождения с крестьянами. Ну и два года собирались слухи, сплетни, они проверялись. Даже одни помещики наговаривали на других, а после, когда кто-то узнавал, что за эти данные я могу и заплатить, с удовольствием продавали. Но таким способом не злоупотребляли, несмотря на то, что «откровения» были рассказаны не мне, а подставным лицам. Еще не хватало, чтобы слухи поползли о Сперанском, который собирает данные о помещиках. На этой работе обкатывали людей, чтобы те развивали навыки добычи информации.
В сущности, есть и то, за что можно судить. Есть такие факты, которые могут служить неплохим компроматом. И я еще буду думать, как пользоваться добытыми сведениями.
Половина всех поместий, которые подверглись тайному изучению замазаны в грехопадении. Это, на самом деле, такая катастрофа, что церкви кричать нужно, бить в колокола, а тут замалчивание. Чего стоят только гаремы из крепостных девочек! Девочек, даже не женщин, а явно малолеток! Они есть в каждом третьем поместье. Насилие же, часто и чрезмерное, неоправданное ничем, — это норма. И пусть нельзя убивать крестьян, но и эти факты случаются.
И что интересно, если встретиться с такими помещиками за чашкой кофе, то они сами же начнут рассказывать о пагубности крепостничества, что Вольтер, Руссо и всякие там Дидро правы — у всех людей есть права. А только гость уезжает, так хозяин прыг к сералькам своим, и уже ничего не смущает [серальки — так называли девушек из личных гаремов помещиков].
— Зачем ты мне все это дал? — чуть дрожащим голосом спрашивал митрополит Гавриил.
— Что, владыко, почитали, как детишек собаками затравили? Или про то, как помещик Н. девочек десяти лет отроду пользовал? — ответил вопросом на вопрос я. — Так у помещика Н. есть имя. То, что я вам дал, это переписанные свидетельства, пока без имен.
Гавриил явно нервничал, его глаза увлажнились. У меня есть некоторый литературный талант и факты не изложены сухим, канцелярским языком, а, скорее, литературным. Если немного обработать текст, то могла бы получится такая бомба, что уже я стал бы заговорщиком и главным бунтарем. Вот только заговор этот был не против императора, а простив всей России.
Но не оставлять же все, как есть?
— Что скажете, владыко? — спросил я.
— Скажу тебе, Михаил, что такое нельзя показывать, иначе крестьяне взбунтуются и бунт Емельки Пугача покажется меньшим злом, — отвечал митрополит. — Но ты скажи, а что для церкви нового будет и что хорошего? Ты не из тех, кто только грозит, ты еще и отдавать умеешь.
— Я знаю, владыко, что это зло. Понимаю и чаяния твои, как и многих владык иных, пусть и тайное чаяние. И я сам бы хотел видеть на Руси патриарха, вас, в рясе патриаршей, — сказал я и внутренне улыбнулся, так как Гавриил выпучил от страха глаза.
— Не говори крамолу, — выдавил он из себя.
— А то не крамола. Но сие нынче не выполнимо. Вот когда духовная власть и светская, мирская будут по отдельности, патриарх и может появиться. Но не о том еще хотел с тобой поговорить. Старообрядцы… — сказал я с некоторой опаской.