Дочь палача и черный монах

– Смерть предателям! – раздался голос. – Смерть еретикам и лютеранам!
Его поддержали другие выкрики. Магдалена сглотнула и съежилась за пирамидой.
Вперед выступил один из собравшихся. Когда он начал говорить, по спине у Магдалены пробежал холод. Это был незнакомец из аптеки! Белую накидку со странным крестом он, должно быть, надел уже здесь, под сводами. Но Магдалена узнала его по голосу.
– Братья! То, что вы здесь услышали, – правда. Победа близка! – Сиплый голос его звучал тихо, но Магдалена разбирала каждое слово. – Это чудо, поверьте мне! Всего в нескольких милях отсюда проклятые тамплиеры спрятали много лет назад величайшее сокровище христианства. Эти еретики выдумали пару детских загадок, чтобы скрыть от нас эту тайну, но мы близки к тому…
Слишком поздно Магдалена осознала, что все ближе клонится к пирамиде. Она задела правым локтем один из черепов. Тот слетел с пирамиды, грохнул о пол и катнулся в сторону говорившего.
Брат Якобус оборвал свою речь и опасливо покосился в сторону Магдалены. Он собрался уже продолжить говорить, но в это мгновение остальные черепа пришли в движение. Магдалена отчаянно пыталась их удержать, но положение оказалось безнадежным.
Вековое равновесие оказалось нарушенным, и черепа теперь с треском и грохотом покатились во все стороны. Вскоре Магдалена стояла в коридоре без всякого укрытия. Время, казалось, на мгновение замерло.
– Схватить ее! – завизжал предводитель своим собратьям, которые были изумлены не меньше самой Магдалены. Капюшон у мужчины съехал назад, и Магдалена увидела его полное ненависти лицо, перекошенное от гнева. Это было лицо человека, который взирал на нее с рисунка в соборе.
Лицо епископа.
За долю секунды Магдалена поняла, что все это значило: аугсбургский сановник не был убийцей Андреаса Коппмейера, нет, – он был предводителем этой сумасшедшей толпы! Толпы, которая наверняка способна и на более страшные злодеяния. И которая, если только не случится чуда, запытает ее, как ведьму, придушит и сожжет. А если посчастливится, то просто разорвет на куски задолго до этого.
Брат Якобус первым вышел из оцепенения и бросился к дочери палача. Магдалена неслась по коридору, спотыкалась о кости, снова вставала и неслась к лестнице. За спиной раздавались шаги монаха. Она бежала и бежала по витой лестнице, круг за кругом, словно в кошмарной карусели, пока наконец не поднялась к двери.
И лишь теперь заметила, что изнутри не было никаких запоров.
Задыхаясь, Магдалена налегла на камень. С тем же успехом можно было толкать стену – дверь не шелохнулась.
Она ударила в плиту ногой и замолотила кулаками.
– Помогите! – закричала она. – Слышит меня кто-нибудь? На помощь!
К ней с улыбкой приблизился брат Якобус, подняв руки словно для молитвы. Лишь в самый последний момент Магдалена увидела в правой его руке гнутый кинжал.
– Я только царапну, обещаю, – прошептал он. – Как твоего отца. И ты уснешь, подобно рыцарю у тебя за спиной.
Он сделал обманное движение вверх и в последний момент направил клинок снизу. Магдалена потянулась к его руке, но монах оказался проворнее. Кинжал метнулся к ней. Хоть ей и удалось отклониться в сторону, она почувствовала, что лезвие врезалось в запястье, поднятое в попытке защититься.
– Божественное провидение привело тебя сюда, – проговорил он. – Я знаю твое имя, Мария Магдалина, блудница Христова. Ты слишком ценна, чтобы предавать тебя огню. У меня есть для тебя более высокая миссия.
По телу начало расползаться онемение. Когда паралич добрался до ног, Магдалена сползла вдоль плиты на пол и осталась лежать с распахнутыми от ужаса глазами. Издалека донеслась органная музыка.
 Любовь к Магдалине – смысл жизни моей, в печали и радости быть служителем ей… 
В соборе, в нескольких метрах над ней, началась служба.
  
10
 
Следующим утром Симон с Бенедиктой отправились верхом на лошадях в Вессобрунн. Они избегали больших дорог, которые тянулись вдоль Леха на север и, возможно, просматривались разбойниками. Вместо этого они двинулись через мост в сторону Пайтинга и далее прямиком к Высокому Пайсенбергу, который подобно великану возвышался над деревушками и поселками, что раскинулись по равнинам вокруг. После непогоды предыдущих дней воздух был ясным и прозрачным. Солнце светило с чистого неба так ярко, что Симону приходилось зажмуриваться, если он слишком долго смотрел на укрытые снегом поля и деревья.
 
Всю дорогу лекарь беспрестанно оглядывался по сторонам. Все время, когда они с Бенедиктой покидали просеки и снова углублялись в бескрайние леса вокруг горы, его не покидало чувство, что за ним наблюдают. У Симона словно зудело между лопатками, в любой момент он ожидал услышать звон тетивы или шелест сабли. Но каждый раз, когда лекарь оборачивался, он не видел ничего, кроме непролазных зарослей хвои. Временами они вспугивали какую-нибудь птицу, которая с криком улетала прочь, или с ветвей сыпался снег. Больше тишину ничего не нарушало.
На многих участках буран поломал деревья, словно тростник. С высоты седла Симон оглядывал заваленные просеки, тянувшиеся глубоко в лес. Что ж, по крайней мере, этой зимой крестьянам не придется жаловаться на недостаток дров.
– Не будьте же таким угрюмым! – воскликнула Бенедикта. – Вам это не к лицу. Если разбойники и шастают где-нибудь, то скорее вдоль Леха. Что им искать в этой глуши?
В отличие от Симона женщина казалась совершенно беззаботной. Она напевала какую-то французскую песню и на широких просеках пускала своего коня в галоп, так что лекарь с трудом за ней поспевал. Для поездки в Вессобрунн он снова выпросил у палача его старую клячу. Валли, похоже, немного привыкла к Симону, но и теперь то и дело останавливалась, если вдруг высматривала что-нибудь зеленое в сугробах у обочины. И тогда двигаться дальше ее не могли заставить даже пинки. Время от времени она пыталась цапнуть лекаря или сбросить его, однако Симон твердо решил научить эту скотину манерам. Вот и сейчас лошадь в очередной раз замерла и невозмутимо принялась таскать траву из снега. Симон отчаянно дергал поводья и вдавливал пятки в тощие бока Валли, но с тем же успехом он мог ехать верхом на камне.
Бенедикта с ухмылкой наблюдала за его усилиями, затем вставила в рот два пальца и свистнула.
–  Allez hop, viens par ici!  [17]
Лошадь, словно и дожидалась окрика Бенедикты, двинулась дальше.
– И где вы только научились так хорошо обращаться с лошадьми? – спросил Симон и принялся шлепать Валли по крупу, чтобы та прибавила шагу.
– Моя мать происходила из семьи гугенотов, которой удалось спастись от французских католиков. – Бенедикта пустила коня рысью. – Знатное семейство в предместьях Парижа, с поместьем и угодьями. В детстве она любила ездить верхом, и эта любовь, вероятно, передалась мне. Je suis un enfant de France!  [18]– Она засмеялась и рванула поводья.
Симон ударил Валли пятками, чтобы догнать Бенедикту. Некоторое время они неслись рядом.
– Франция, должно быть, удивительно красива! – прокричал он ей. – Париж! Нотр-Дам! Мода! Это правда, что по ночам город освещен тысячей фонарей?
– В вашем Шонгау я бы и десятку фонарей обрадовалась. К тому же пахнет в Париже получше. – Она шлепнула коня. – А теперь хватит мечтать. Кто последним доскачет до леса, с того кружка муската в Вессобрунне! Allez hue, Aramis!  [19]
Ее рыжий сорвался с места и устремился к лесу. Валли затрусила вслед за ним, вероятно, лелея надежду отыскать в сугробах несколько вкусных травинок.
Путники оставили Пайсенберг справа и повернули на север. Еще через два часа они углубились в густой лес, в котором начали то и дело попадаться темно-зеленые тисы.
– Смотрите, чтобы ваша лошадь не слопала с тиса ни веточки, – предупредила Бенедикта. – Деревья крайне ядовиты. Иначе палач вам шею свернет!