Дочь палача и черный монах
– Заткнись, Анна! – раздался голос из камеры справа. – Если малец выживет, его отдадут в церковь. Ему-то в отличие от нас всех еще повезет. Всю жизнь прибеднялась, так теперь хоть помри достойно!
В самом центре камеры стоял Ганс Шеллер, широко расставив ноги и скрестив руки на широкой груди. Внешностью он напоминал грубо вырезанного идола с лицом, вытесанным из камня. Щеки его посинели от ударов и распухли, левый глаз заплыл и не открывался. Но правый внимательно и гордо смотрел на Якоба.
– Что тебе нужно, Куизль? – спросил Шеллер. – Ты пришел не затем, чтобы вести нас к эшафоту. Из этого вы устроите целый праздник, с вином, танцами и песнями. И чем громче Шеллер закричит на колесе, тем больше гульденов тебе добавят. Но я не закричу, заруби себе на носу.
– И не такие, как ты, кричали, – прорычал палач. – Попомни и ты мое слово.
В глазах Шеллера промелькнул страх. Колесование считалось ужаснейшей казнью из всех. Сначала приговоренному дробили железным прутом все кости, затем палач привязывал преступника к колесу. Случалось, что палач проявлял милость и под конец ломал человеку шею. Если же такого счастья не выпадало, то колесо ставили вертикально, и бедняга медленно умирал на солнце. Иногда несколько дней.
Куизль подмигнул Шеллеру.
– Посмотрим. Может, я еще передумаю.
– Ну да! – съязвил разбойник в соседней камере. – Палач позволит нам убежать, а папа римский подотрется дубовым листом!
– Заткни пасть, Шпрингер, – крикнул Шеллер. – Или я тебе нос оторву, никакого палача не нужно будет!
Разбойник замолчал. Остальные тоже медленно отступили от решеток и опустились на мокрую солому.
– Итак, Куизль, чего ты хочешь? – прошептал их главарь.
Палач приник почти вплотную к решетке, так что почувствовал зловонное дыхание разбойника. Все лицо его было покрыто щетиной, шрамами, синяками и засохшей кровью.
– Если скажешь, где вы спрятали всю добычу, тогда я, может, смогу выклянчить у города менее суровое наказание для тебя, – сказал Куизль вполголоса.
– Добыча? – Шеллер изобразил удивление и невинно улыбнулся палачу. – Какая добыча?
Молниеносным движением Якоб схватил через решетку правую руку грабителя и свернул ему палец. Послышался тихий хруст. У Шеллера кровь отхлынула от лица.
– Без шуток, Шеллер, – прорычал Куизль. – Это ничто по сравнению с тем, что тебя ждет, если не образумишься. Щипцы, тиски и дыба. Сегодня же могу все тебе показать. Ну так что?
Шеллер попытался вырваться, но Куизль нажал сильнее, и хруст стал теперь отчетливым.
– Мы… зарыли их у пещеры, под сухим буком… – простонал главарь банды. – Я бы… и так сказал тебе…
– Замечательно.
Куизль ухмыльнулся и выпустил его руку. Шеллер отдернул ее и уставился на мизинец, который под неестественным углом оттопырился от ладони.
– Иди к черту, палач, – прошептал он. – Я знаю таких, как ты. Сам откопаешь клад, а нас оставишь медленно подыхать.
Куизль покачал головой.
– Я не шучу, Шеллер. Я похлопочу за вас перед советом. Никаких пыток, никакого колеса. Одна лишь виселица. Обещаю.
– А женщины с детьми? – спросил Шеллер.
На лице его отразилась надежда. Палач кивнул.
– Сделаю все возможное. Правда, обещать ничего не могу. И за это ты мне кое-что прояснишь.
Шеллер взглянул на него с недоверием.
– Что?
– Во-первых, несколько дней назад напали на лекаря и его спутницу. Это были вы?
Шеллер ненадолго задумался.
– Не я сам, – сказал он наконец. – Несколько моих людей. Скучно им стало, решили подкараулить кого-нибудь, а потом эта женщина их застрелила. – Он ухмыльнулся. – Дьяволица настоящая, как мне рассказали.
Палач усмехнулся в ответ.
– Я бы тоже так сказал, если бы меня баба застрелила. Но есть еще кое-что. Эта вот сумка. – Он достал из-под плаща кожаную сумку, которую нашел в разбойничьей пещере. – Откуда она у вас?
Шеллер замер.
– Она… мы отобрали ее у других каких-то разбойников.
– Других разбойников?
Шеллер кивнул.
– Крепкие оказались ребята. Как-то вечером мы напали на их лагерь, но они отбивались, как шведы. Двоим из моих людей вспороли брюхо, а потом убежали. Черти настоящие, будь осторожнее, если столкнешься с ними. Они-то и оставили сумку… Но чего она тебе далась? – удивленно спросил он. – В ней нет ничего ценного! Мы ее всю перепотрошили.
Палач не обратил внимания на вопрос.
– Как они выглядели? – спросил он сам. – У них не было черных ряс, как у монахов? Или, случаем, гнутых кинжалов?
– Гнутые кинжалы? – Шеллер пожал плечами. – Нет. Самые обычные бандиты. Темные плащи, шляпы, сабли. Полагаю, бывшие солдаты. Проворные, и драться умеют.
– А их добыча?
Шеллер оскалился, и лицо его скривилось в гримасу.
– Ее мы откопали. Там было немало. Они, видимо, неплохо здесь потрудились… – Он вдруг задумался. – Хотя вот что странно. Они оставили в лагере кучу вещей. Посуду, ложки, одеяла, что там еще… и всё на четверых. При этом мы только троих видели. – Он снова улыбнулся. – Четвертый, наверное, нужду справлял, а как мы пришли, тут же и слинял.
– Четвертый, значит… – Куизль задумчиво поглядел на сумку, затем закинул ее на плечо, словно игрушку, и направился к выходу.
– Не забудь о своем обещании! – крикнул Шеллер ему вслед.
Палач кивнул:
– Даю слово.
Он взглянул на больного мальчика, которого трясло в лихорадке.
– После обеда передам вам настой из плюща и можжевеловой водки. Снимет жар у мальчишки.
Куизль распахнул дверь и замер под строгим взглядом секретаря Иоганна Лехнера. Стражник за его спиной развел руками.
– Куизль, – прошипел Лехнер. – Тебе придется объясниться. Я, значит, иду сюда, чтобы проверить заключенных, и что я вижу? Палач меня опередил! Надеюсь, ты им шеи там не успел посворачивать.
Куизль вздохнул:
– Ваше сиятельство, я охотно объяснюсь. Но нам, наверно, стоит для этого пройти в замок. Хватит и того, что грабители морозят тут задницы.
Колокола отзвонили к похоронам ровно в десять утра. Несмотря на мороз, людей, желавших попрощаться с Коппмейером, собралось немало. Среди них оказалось много простых ремесленников и батраков – для них добрый толстяк пастор был одним из своих. Так как в старой церкви Святого Лоренца делали ремонт и в ней все равно не поместилось бы столько народу, жители Альтенштадта, недолго думая, устроили поминальную службу в большой базилике.
Симон пришел одним из последних. Полночи он ломал голову над загадкой из часовни, без конца листал книжку Вильгельма фон Зеллинга, но так ни до чего и не додумался. К тому же не давала покоя мысль, что Магдалена уехала в Аугсбург, не попрощавшись с ним. Простит ли она его когда-нибудь? И откуда только в ней столько упрямства!
Он заснул лишь под утро, и всего через пару часов его растолкал отец – в связи с поминальной службой он крайне неохотно выделил ему выходной. Симон влез в брюки, натянул новый сюртук из тонкого аугсбургского сукна и перед выходом прямо из котелка допил кофе, оставшийся со вчерашнего вечера.
Когда молодой лекарь добрался до базилики, проповедь уже началась. Он осторожно приоткрыл дверь, и с улицы в церковь подул ледяной ветер, а створки предательски заскрипели, так что некоторые из присутствующих укоризненно обернулись на Симона. Извинившись, он снял шляпу и присел на последнюю скамейку в правом ряду, отведенном для мужчин. Впереди слева сидела Бенедикта. На ней была черная, собранная складками юбка и длинный жакет, который лишь подчеркивал туго стянутый корсаж. Рядом с ней и позади нее разместились зажиточные жители Альтенштадта. Симон разглядел трактирщика Штрассера, плотника Бальтазара Гемерле, а также Матиаса Захера, который, будучи богатым мельником, представлял Альтенштадт в совете Шонгау. На скамье для почетных гостей, по другую сторону от алтаря, отдельно ото всех сидел Августин Боненмайр, аббат из Штайнгадена. Он закрыл глаза и шептал молитву. Как настоятель Андреаса Коппмейера, он не побоялся долгого путешествия, чтобы оказать последние почести пастору Альтенштадта.