Дочь палача и черный монах
– Симон, что с тобой? – изумленно спросила Анна Мария, разглядывая его покрытый снегом плащ и заледенелые штаны. Похоже, она уже простила ему вчерашнюю выходку, когда он посреди ночи звал Магдалену. Женщина сочувственно покачала головой. – Да тебя можно со снеговиком спутать, которого дети в саду слепили.
– Ваш муж дома? – спросил Симон дрожащим голосом. Он замерз до самых костей.
Анна Мария мотнула головой.
– Он еще гоняется за разбойниками. Надеюсь, скоро вернется. Ну заходи уже. – Она завела Симона в теплую комнату. – У тебя же скоро обморожение наступит.
Палачиха налила в кружку подогретого яблочного вина и протянула Симону. В комнате пахло тушеным чесноком и топленым маслом.
– Вот, тебе не помешает. – Она ободряюще улыбнулась ему, и лекарь глотнул подслащенного медом сидра. – К сожалению, не могу предложить кофе. Но можешь подождать моего мужа в его комнате. А мне опять нужно к детям.
Сверху донесся сухой кашель и плач Барбары.
– Георг заболел, – сказала женщина с серьезным видом. – Остается надеяться, что это не лихорадка, которая тут разбушевалась.
Она поднялась по крутой лестнице в верхние комнаты, и Симон не успел спросить, дома ли Магдалена.
Лекарь пожал плечами. Вероятно, девушка все еще дулась. Что ж, он уже усвоил, что женщинам нужно время. Вскоре она даст о себе знать, и он всегда сможет попросить прощения.
Подкрепив силы сладким сидром, Симон прошел в соседнюю комнатку. За последний год он уже привык хотя бы раз в неделю наведываться в библиотеку палача. Куизль разрешил ему даже в свое отсутствие копаться в старых фолиантах и переплетенных в кожу томах. При этом Симон нередко узнавал сведения, полезные также и для его профессии лекаря. У палача имелось, например, полное собрание работ английского врача Томаса Сиденгама, в котором были перечислены и подробно описаны все известные болезни. Таким сборником не располагала даже библиотека ингольштадтского университета!
Но книга, которую он теперь взял в руки, с медициной не имела ничего общего. Заглавие гласило: Malleus Maleficarum, ее написали два доминиканских монаха, Генрих Крамер и Якоб Шпренгер. Страницы были грязными и истрепанными и местами поблескивали коричневым, словно от засохшей крови. Симон и раньше часто листал так называемый «Молот ведьм». На странице, которую он открыл в этот раз, авторы пытались доказать, что латинское слово «femina», обозначающее женщину, происходило от «fides minus», то есть «менее набожная». В другой главе описывалось, как ведьмы выглядели, какими заклятиями пользовались и как от них можно было защититься. Симон стал внимательнее перечитывать то место, где доминиканцы подробно расписывали, как можно с помощью колдовства наслать немощь на мужские органы.
– Скверная книга, – раздался голос за его спиной. – Положил бы ты ее лучше на место.
Симон обернулся: в дверях стоял палач. Левое плечо его стягивала повязка, на подбитых мехом штанах таял снег и растекался лужей под ногами. Он небрежно отбросил в угол мушкет и забрал книгу из рук Симона.
– Эта книга принадлежала моему деду, – сказал он и поставил ее обратно в шкаф к другим книгам, пергаментным свиткам, черновикам и крестьянским календарям. – Он использовал ее на допросах, когда в Шонгау сожгли больше шестидесяти женщин. Если допрашивать достаточно долго, то любая становится ведьмой.
Симона пробрала дрожь, и виной тому был вовсе не царивший в комнатке холод. Как любой житель Шонгау, лекарь очень хорошо знал о знаменитом процессе над ведьмами, который три поколения назад прославил город на всю Баварию. Дед Куизля, Йорг Абриль, заработал тогда кучу денег и сомнительную репутацию. Вместе со слугами он ездил в повозке от одного лобного места к другому и вытягивал признание из каждой ведьмы.
– Эти доминиканцы… – спросил Симон, помедлив. – Они ведь часто выступали инквизиторами на судах над ведьмами?
Палач кивнул:
– Их еще называли Domini canes. Псы Господа. Они умны и начитанны и делают всю грязную работу для папы. – Он сплюнул на устланный свежим тростником пол. – Остается лишь надеяться, что никто из этого гнусного ордена не заявится однажды в Шонгау. Куда приходят доминиканцы, там загораются костры. А руки-то кому снова марать? Ну кому?.. Мне! Шайка проклятых ублюдков! Бессовестные умники и книгочеи, наживаются на страданиях других…
Куизль распалялся все сильнее. Он достал из-под плаща бутыль настойки и сделал большой глоток. Затем вытер рот ладонью и медленно выдохнул. Очень медленно к нему стало возвращаться прежнее спокойствие.
– А вы сами еще используете эту… книгу? – спросил Симон и нерешительно указал на «Молот ведьм» на полке.
Палач мотнул головой и направился в теплую общую комнату.
– У меня другие методы. А теперь рассказывай, что вам удалось выяснить в крепости.
Они устроились перед очагом, над которым варился густой суп с луком, свеклой и салом. Палач наполнил тарелки себе и лекарю. Симон вдруг почувствовал, насколько он был голоден, и с благодарностью принял тарелку.
Некоторое время слышался лишь стук ложек, потом Симон кивнул на перевязанное плечо Куизля.
– Это вас во время охоты так? – спросил он.
Палач кивнул, вытер рот рукавом и отставил тарелку в сторону. Затем принялся набивать свою длинную трубку.
– Мы их изловили, – проворчал он. – В ущелье Аммера, за водопадами. Большинство убиты, остальные теперь в тюрьме. Потому и в следующие дни дел у меня будет по горло, и помочь я тебе не смогу. – Он поджег трубку от лучины и сурово уставился на Симона. – А теперь говори уже! Что вы там отыскали в развалинах? Или мне сначала тебе пальцы в тисках закрутить?
Симон украдкой усмехнулся. Хоть палач и был вечно угрюмым и молчаливым, любопытством он ничуть не уступал Симону. Лекарь с радостью послушал бы еще что-нибудь о схватке с разбойниками, но все же рассказал о том, что они с Бенедиктой нашли в крипте под замковой часовней, и о последующих поисках.
– Эта надпись, – закончил он. – Она-то и есть загадка. И слово «древо» написано заглавными буквами. Но, клянусь, мы проверили каждое дерево во всем этом проклятом лесу. И ничего не нашли!
– Надпись на немецком… – пробормотал палач. – Странно; обычно считается, что во времена тамплиеров писали на латыни. Во всяком случае, во всех моих старых книгах так. Только высокопарная латынь, никакого немецкого, не говоря уже о баварском. Что ж…
Он принялся выпускать густые клубы дыма и сосредоточенно созерцал их в тусклом свете лучины. Наконец пробормотал:
– Этот подлец тамплиер заставит нас побегать. Сначала крипта под церковью, потом базилика Альтенштадта… Да и загадка в развалинах замка наверняка не последняя. Но вот что мы в итоге отыщем?
– Мне кажется, я знаю, что, – ответил Симон и рассказал о своем предположении, что магистр Фридрих Вильдграф спрятал где-то часть сокровищ тамплиеров. Палач молча слушал.
– Такие сокровища и не снились никому, – закончил лекарь шепотом, словно опасаясь, что кто-нибудь мог их подслушать. – Думаю, их хватило бы, чтобы скупать целые города и оплачивать войны. Такие сокровища объяснили бы убийство Коппмейера, появление монахов в трактире Штрассера и покушение на вас. Кто-то хочет любыми средствами избавиться от любого, кто о нем узнал.
– Но к чему весь этот бред с загадками и тайниками? – проворчал Куизль и сделал затяжку. – Простого указания в крипте или завещания вполне хватило бы.
– До сих пор все загадки были так или иначе связаны с Богом, – перебил его Симон, с трудом сдерживаясь, чтобы не раскашляться от дыма. – Тамплиеры, вероятно, хотели убедиться, что сокровища найдет лишь истинный верующий. Эта надпись из развалин тоже напоминает мне какое-то подобие молитвы.
Он достал кусок пергамента, куда переписал строки.
– И познал я от людей мудрость дивную и великую, – пробормотал Симон, – что не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа… – Он запнулся. – И с чего бы «древо» написано заглавными буквами? Может, мы там чего-то недоглядели?