Утерянная брошь

– Довелось, – пробубнил филер, глядя на Чарова плутоватой ухмылкой.
– Превосходно. А теперь отправляйся исправлять порученную службу. С этой минуты подотчетен господину Чарову, а господина Мерзликина мы уведомим, – уловив тревожные искорки во взоре Шныря, упредил его вопрос про непосредственное начальство Шувалов.
– Должен полюбопытствовать у вас, Чаров. Как намереваетесь проводить розыски броши, имея в виду повседневную службу в Окружном суде? – вопросил граф, когда дверь за филером закрылась.
– Не вижу затруднений, ваше высокопревосходительство. Предварительное следствие по убийству Журавского по линии Окружного суда и так веду я, а что касается иных розысков, буду совмещать, не впервой.
– Буде пожелаете, могу ангажировать вас на время к себе под любым благовидным предлогом. Предположу, господин председатель мою просьбу уважит, – сияя самодовольством, предложил шеф жандармов.
– Не сомневаюсь, ваше высокопревосходительство. Однако, соображаясь с секретностью дела, полагаю таковое вмешательство излишним. К тому же в Сыскной полиции убийством Князя занимается чиновник для поручений коллежский регистратор Блок. Человек он дельный, основательный, и я сношусь с ним каждодневно. Убежден, когда все обстоятельства оного убийства будут расследованы, отыскать брошь не составит труда.
– Ваши бы слова да богу в уши, Чаров. А того Блока помню. Достойный во всех отношениях сотрудник. Что ж, хозяин – барин, – немного разочарованно проронил граф. – Впрочем, вы правы. Не следует в нынешних обстоятельствах привлекать внимание к вашей персоне. Надеюсь, участие в расследовании господина Блока облегчит вашу участь, – скользнул испытующим взглядом по лицу Сергея Шувалов.
– Ежели совсем туго станет, попрошусь в отпуск, а уж коли откажут, прибегну к покровительству вашего высокопревосходительства.
– Договорились, – отрезал граф и неожиданно молвил. – Как вам известно, Поляков строит дорогу на Воронеж. У меня на аудиенции он выразил желание продолжить линию до Ростова и объявил, что будет ходатайствовать перед правительством в получении концессии на ее постройку.
– И не до одного Ростова, ваше высокопревосходительство. В доверительном разговоре со мной он поделился планами на прокладку железной дороги от Курска до берегов Азовского моря. Причем вкупе с дорогой намеревается построить рельсовый завод и открыть ремесленное училище для будущих дорожных мастеров, паровозных машинистов и телеграфистов.
– Проекты дерзновенные, инако и не скажешь, – в восхищении присвистнул Шувалов. – А мы его ради одной безделицы-броши притянули!
– Но дабы они, планы его, реализовались, содействие облеченных высокой властью особ надобно, – осмелился нарушить повисшую тишину коллежский асессор. – Как изволили ранее сообщить мне ваше высокопревосходительство, покровитель Полякова, министр почт и телеграфов граф Толстой отбыл на воды в Германию…
– Понимаю, куда вы клоните, Чаров, однако после продолжительных раздумий, вызванных личной беседой с ним, я пришел к выводу, что прямая поддержка его интересов будет сопряжена для меня э-э-э… с неудобствами, – не сразу нашел подходящее слово шеф жандармов. – Но это не означает, что я отказываюсь от данных ему обещаний. Вижу, вы коротко сошлись с Поляковым. Посему втолкуйте ему, что визиты сюда крайне неуместны. Коли что нужно, пусть сносится с вами. Это первое. И второе. Мой адъютант неплохо знаком с ним, как мне показалось, – подозрительный прищур его глаз выдавал затаенное неудовольствие. – Так вот. Мне бы весьма не хотелось, дабы Поляков, продвигая свои интересы, действовал посредством полковника Шебеко. Поверните дело таким образом, чтобы он доверялся исключительно вам, сделайтесь ему необходимым. Я же заручусь содействием наказного атамана войска Донского Потапова. Генерал мне обязан, думаю, не откажет.
– Ваше высокопревосходительство предполагает… – остановился в нерешительности Чаров, силясь угадать, какую роль граф уготовил атаману.
– Железная дорога Полякова проходит по землям войска Донского, – не стал дожидаться прозрения Сергея Шувалов. – Ежели Александр Львович подсобит, концессию до Ростова Поляков непременно получит.
 
– Замечательная идея, ваше высокопревосходительство. Могу ли я намекнуть о ней нашему протеже?
– Дождемся ответа генерала Потапова, – уклончиво отвечал шеф жандармов, отпуская молодого человека.
Вечером прибыл с докладом Шнырь.
– Известный учитель Закона Божия при Андреевском приходском училище, господин Нечаев, задержанный по делу устроителей дачных фейерверков и отпущенный распоряжением его высокопревосходительства, 21 на прошлой неделе прибыл в столицу из положенного ему отпуску, – подчеркнуто официально аттестовал «заслуги» наблюдаемого филер.
– Оный Нечаев заподозрен в нигилизме, а это поважнее фейерверков на пленэре будет. И что он?
– Переводится своим начальством на новое место учительства по Сергиевскому приходу и сейчас манатки собирает. Хотя чего их собирать. Добра не нажил, вещей на один узелок дай бог наберется, остатнее – книги всякие.
– Стало быть, тот краткий арест не повредил его службе?
– Значитца, не повредил, ваше высокоблагородие. Дворник тамошний сказывал, что как из отпуску прибыл, все дома да дома, на улицу не ногой, только в лавку да кухмистерскую. Фейерверки, вдругорядь, похоже, не зачинает, однако ж… – замялся агент.
– Говори, что на уме, не стесняйся!
– Покамест не зачинает, – со значением бросил Шнырь. – Канитель с устройством оных фейерверков ему понадобилась, дабы порох с Охтинского завода достать да бомбу изготовить.
– Опасный он субъект, неблагонадежный. Хорошо, что ты сегодня возле дома его потерся и с дворником словом перемолвился. А с чего ты о вещах его подобное суждение имеешь?
– Дык я не токмо возле дома, но и в квартиру евонную нос сунул, – с победным видом сообщил Шнырь и под недоуменным взглядом Чарова пустился в объяснения. – Нечаев, ушедши был, а квартиру на ключ не запер, хотя завсегда дверь открытой не оставляет. Вестимо, торопился больно. Ну, я дворнику сказал зреть учителя и, как он возвертаться зачнет, дать знак мне. Опосля чего в квартиру евонную и зашел.
– Ну и…?!
– Ежели на предмет книг, кои я у него видал, великие сумнения имею, что оный господин службу свою исправлять как должно соизволит. В возмутители общественного спокойствия, вот куда он метит.
– Отчего так полагаешь?
– Сочинения господ Прудона, Бакунина и висельника Чернышевского его ум занимают, а вовсе не преподавание Закона Божия деткам малым. Особливо меня в сумнение ввел открыто лежавший на столе у него в кабинете запрещенный роман «Что делать?», изданный отдельной книжкой опосля того, как тома «Современника», в коих роман тот поносный печатали, полиция конфисковала, – неподдельное возмущение клокотало в нем.
– Преступник Чернышевский в Александровском заводе каторгу отбывает, а его богомерзкий пасквиль в столицах умы молодежи смущает, – поддержал Шныря судебный следователь. – Однако ж в запрещенной литературе, как я посмотрю, ты толк понимаешь и судишь весьма изрядно!
– Засиделся я в филерах, ваше высокоблагородие. Желаю в секретные агенты выйти, посему учусь, когда время позволяет. Грамоте, бог дал, обучился, а книги надобные мне господин Мерзликин дает.
– Молодец! Всей душой одобряю, – в восхищении воскликнул Чаров.
«А Нечаев, значит, на повышение пошел, – вспомнив последний тет-а-тет с Шуваловым, протянул Сергей и отпустил Шныря в довольно смятенных чувствах.
Информация филера изменила направление мыслей судебного следователя. «Коли он читает „Что делать?“ в отдельном томе, стало быть, получил его из заграницы». Чаров знал, что роман Чернышевского печатали русские эмигранты в Женеве, а затем по нелегальным каналам тираж доставлялся в империю. «Или у Нечаева установились контакты с женевскими пропагандистами, а может и самим Герценом, или он приобрел роман у здешних нигилистов. Впрочем, не это главное. Важно, что он сей момент делает, а возможная его переписка с Герценом… – скривился судебный следователь. – Оный субъект едва ли интересен белоперчаточному гуру, хотя у Герцена ноне невеликий выбор информаторов, чай, и Нечаев сгодится», – каламбур позабавил Чарова, и довольная ухмылка расплылась на его лице.