Боевая академия: курс-на-падения (СИ)

— Не отбила, а на место поставила, — посерьезнел маг, но больше ничего добавлять не стал.
А у меня, как назло, столько вопросов повылезало, как грибов после дождя. И главный из них: это что, ревность была? У того, кто меня всего лишь проверял, сам при этом ничего не чувствуя? Да он издевается!
Меж тем весна шумела вокруг молодой листвой, где-то заливались скворцы и матерились вороны, пахло сырой землёй и первой зеленью. А между мной и Беглым плавились камни от злости, бушевавшей внутри. Гад. Обманщик. Манипулятор. Да, я сама тоже такая же, ну и что⁈ Ненавижу, когда меня используют и проверяют!
  
— А было чему вставать? — вырвалось у меня, и в запале я добавила: — Хотя нет, мозги у тебя есть… Совести нет! И чести! И…
Полный список я озвучить не успела, потому что мне банально заткнули рот самым эффективным из кляпов — поцелуем.
Хотя «поцелуй» — слишком слабое слово. «Атака» — куда точнее. Причем проведенная по всем правилам боевого искусства. Жёсткая, беспощадная, не оставляющая ни шанса на сопротивление.
Мужские руки жадно скользнули по спине, одна замерла на пояснице, а вторая заскользила к лопаткам, поднялась выше, чтобы зарыться в волосы. Я ударила гада кулаком в грудь — он не шелохнулся. Попробовала укусить — он только прихватил мою нижнюю губу зубами, коротко, чувствительно, и тут же зализал, углубил поцелуй, простонав:
— Риса…
И от этого сокращения, от звуков моего привычного имени, колено, которое уже было готово подняться, чтобы врезать, опустилось… А кулак — разжался.
На периферии сознания всплыла мысль, что врезать им могла бы и сильнее. Вспахала — и потонула под волнами восхитительных ощущений, на которые отзывалось и мое тело, и, кажется, даже сила.
Голова пошла кругом.
Я ненавидела Беглого в это мгновение. За то, что уже сделал в лазарете и продолжает делать сейчас. За то, что целует так, что подкашиваются ноги. За то, что внутри всё переворачивается, плавится, а я ко всем демонам теряю берега.
И кажется, не я одна. Хриплое дыхание Кернира с моим в унисон, подпрыгивание пальцев, зарывшихся в волосы на затылке, признание:
— Я сошел с ума…
Когда мы все-таки разорвали поцелуй и, закрыв глаза, прижались лбами друг с другом… при этом у меня было полное ощущение, что я пробежала всю столицу от окраины до окраины, словно за мной гналась вся тайная канцелярия разом.
— Ты права. Я идиот. Полный… Буду, если упущу тебя, — рвано, словно каждое слово давалось с трудом, выдохнул Беглый.
— Можешь мне не верить. И лучше не верь. Но не смей меня проверять, слышишь! Никогда! — отозвалась я, все так же не открывая глаз. Потому что смотреть в глаза Кернира, на свое отражение в них — наше будущее, которого нет, оказалось выше моих сил.
Все, что у нас было, — это здесь и сейчас. А еще отчаяние и безумная надежда, желание и долг… Это все переплелось так тесно, завязалось такими тугими узлами, что я уже сама запуталась…
И новый поцелуй стал спасением из этой сети обмана. Когда уже непонятно: врешь ли ты другим о себе или просто себе о том, чему никогда не сбыться.
В этот раз было все иначе. Беглый касался моих губ своими так, будто боялся, что я исчезну. И я отзывалась. До черных точек под опущенными веками. До потери пульса.
Пальцы, еще недавно сжимавшиеся, сейчас жадно впивались через ткань в мужские плечи. Мы словно проникали друг в друга. Душами. Врастали корнями. Медленно и глубоко. И наши сердца не спрашивали на это разрешения.
Ветки яблони шуршали над головой, роняя лепестки. А я отпустила ткань, и ладони поднялись с плеч выше, чтобы зарыться в короткие жесткие темные волосы. И ответила. Сама. С тем же отчаянным от «будь ты проклят» до «не смей отпускать».
И Беглый не отпускал, и держал бы до самого вечера в плену своих рук, а может, и чуточку дольше, например — всю мою короткую жизнь, но та напомнила о себе ударом колокола, ознаменовавшего окончание обеденного перерыва.
— Пойдешь завтра со мной в город? — хрипло выдохнул Кер, когда мы все-таки нашли в себе силы оторваться друг от друга. — Завтра на драконьей площади будет ярмарка.
— Это свидание? — уточнила я очевидное. Все же поцелуи Беглого нужно запретить магнадзором. Ибо употребление этих самых поцелуев вызывает зависимость, привыкание и вредит моему ментальному здоровью. Вон, даже мыслить здраво не могу.
— Пока что только попытка, — Беглый плутовски усмехнулся. — Попытка начать всё сначала.
Нужно было сказать «нет»: об этом вопили и здравый смысл, и инстинкт самосохранения, и даже мои планы на завтрашний выходной, но… все они пошли прахом от одного «да». Оно вырвалось помимо воли.
Может, оттого, что впервые это было свидание просто так, а не по заданию. С тем, кто нравится, а не на кого указал Ио, или все дело в том, что я захотела пусть на несколько ударов колокола, но ощутить себя просто девушкой, которая любит и любима. Или все дело во взгляде Беглого, который смотрел на меня так, будто я была светом в конце тёмного коридора его жизни.
— Я буду ждать тебя в полдень на крыльце общежития, — произнес Кернир и спустя миг добавил: — А нас обоих сегодня ждет к шестому удару колокола тренер на арене.
— Вот умеешь ты все опошлить, — выдохнула я на ухмылявшегося от уха до уха Беглого и забила еще один гвоздь правды жизни в крышку гроба нашей с Кером сомнительной романтики: — Тогда до вечера… Если до него я доживу после зачета у Вукич.
С этими словами я сделала шаг, чтобы уже уйти, но в последний момент передумала, стремительно приблизилась к Беглому и поцеловала в кончик носа. Быстро, точно клюнула:
— На удачу! — выпалила и, развернувшись, побежала прочь, словно боялась, что передумаю и останусь.
И все то время, что я бежала по аллее, меж лопаток было тепло от чужого взгляда. Или родного? Как-то внезапно Кернир стал для меня гораздо ближе, чем стоило бы…
Так что на зачет к госпоже Вукич я влетела, думая совершенно не о ее предмете. Преподаватель ждала меня в аудитории, где уже вовсю скрипели перьями адепты второго курса, решая задания из вытянутых билетов. Я тоже взяла из веера карточек на столе одну и, усевшись на первую парту, которая единственной оказалась свободна, застрочила ответы.
Вопросы оказались несложными. О нормах довольствия, о скорости обозов, о том, как рассчитать потребность гарнизона в муке, чтобы солдатам хватало хлеба.
А после отправилась отвечать под покров беззвучного купола — дабы мои слова не использовал кто из ушлых адептов, которые только готовились предстать пред грозными преподавательскими очами.
Вукич слушала меня, кивала, иногда уточняла. А я говорила-говорила-говорила и поражалась сама себе: как смогла это все запомнить?
Правда, стоило только выйти из аудитории с заветным «зачтено», как эти все знания мигом улетучились из моей головы, будто их там и не ночевало… а та, в свою очередь, стала такой легкой, и тело тоже. Наверное, от того, что желудок был пуст. А до ужина еще нужно было дожить… Хотя есть же кладовая. Наведаюсь-ка я в схрон!
Задумано — сделано. А потом исправлено и переделано. Ибо попасть в свое убежище удалось лишь со второй попытки: в академии словно в два раза стало больше глаз, ушей и их носителей. А ведь морвирцев-то прибыла всего дюжина! Но на каждого иначе как приставили по три безопасника, которые торчали из кустов жасмина едва ли не чаще, чем крупные белые цветы этого растения.
И как в такой обстановке прикажите шифроваться и питаться? Но я справилась. И с дозорными, и с полукольцом кровянки. А заодно забрала из схрона чертежные амулеты, которые могли мне завтра ночью понадобиться. Прикинула, брать ли холст семи воров, но решила пока повременить. Штука дорогая и капризная. Если порву или поврежу — весь план пойдет дракону под хвост. Так что пока стоит оставить здесь. Целее будет.
  
И, свернув неказистую на вид тряпицу размером с салфетку, обратно в торбу, отправилась на тренировку.
К слову, та оказалась сплошной профанацией. Мы и не занимались толком, а скорее позировали. Зрители в лице марворивцев наши пантомимы оценивали сдержанно, кривясь. Впрочем, когда мы освободили им арену, то и соперники и на земле, и в небе изображали примерно то же, что и мы, — ничего толкового.