Сладкие ягоды не для тебя

Изба знахарки была обыкновенной – бревна коричневые, а наличники, причелина и крыльцо выкрашены в белый цвет. Краска не выглядела свежей, уж потрескалась, а местами и шелушилась, но, несмотря на влияние времени, дом Щербинину показался ладным и прочным, точно построили его не больше пары лет назад.
Ближе к забору росла раскидистая яблоня, правее – высокие густые кусты сирени, требующие ухода. Старые ветки давно нужно было срезать, не давая им возможности обрастать лишайником, но хозяйка отчего-то этого не делала.
  
«А может, она лишайник заваривает и пьет?», – поморщился Григорий Павлович, прошел по узкой утоптанной дорожке, миновал черную и красную смородину, нервно кашлянул, огляделся, поднялся по двум ступенькам и постучал в дверь.
Никто не ответил, однако дверь оказалась незапертой. С тихим скрипом она медленно открылась, приглашая зайти.
В сенях Щербинин не заметил ничего интересного или пугающего, что несколько успокоило. Прибрано, на многочисленных полках стоят горшки, в углу – табурет, а на нем кадка с крышкой, вдоль левой стены тянется длинный узкий стол, на котором горками разложены подсохшие травы.
Осторожно открыв следующую дверь, Григорий Павлович перешагнул довольно высокий порог и зашел в жилую часть дома. Но изучить обстановку не успел, справа произошло движение, заставившее сразу повернуть голову.
На скамье, возле печи, сидела женщина лет шестидесяти. В серой кофте с глухим воротником и длинной коричневой юбке с оборками по подолу. Одежда была чистая, но смотрелась мешковато и от многочисленных стирок давно потеряла яркость. Пальцы женщины ловко перебирали тонкие прутья, вплетая в них разноцветные полоски ткани. Григорий Павлович с точностью не смог определить, что знахарка изготавливает.
«Вроде похоже на небольшую корзинку».
– Доброго дня. Не знаю, как величать вас… – неуверенно начал Григорий Павлович и окинул быстрым взглядом комнату. Аккуратно, даже уютно, много рукодельного в украшательствах, на полу пестрая дорожка до самого окна, в углу большие и маленькие иконы…
«Иконы. Господи, спасибо. Все легче, что увидел их», – пролетела сглаживающая внутреннюю дрожь мысль, и Щербинин перекрестился.
– Доброго дня. Федосья я, – ответила женщина, отложила на скамейку плетение, тяжело поднялась и направилась к столу. – Раз по делу приехал, то не тяни. Раскладывай свою горесть, как есть.
– А с чего ты взяла, что я с горестью приехал? – услышал свой голос Григорий Павлович и сжал губы. Он не предполагал, что важный разговор начнется столь скоро, без вступительных и подготовительных слов, и растерял заготовленные фразы.
– По лицу вижу, да и не захаживают ко мне чужаки с радостью, – Федосья остановилась около стола, развернулась, отправила за спину седую косу и замерла, ожидая рассказа гостя.
Только сейчас Григорий Павлович уловил ароматы трав, цветов, влажного дерева, сушеных яблок, меда… Но ничего подобного вокруг не наблюдалось.
Теперь, когда знахарка оказалась в светлой части комнаты, стали более заметны ее морщины и понятно выражение лица. Во всяком случае Щербинин посчитал, что оно понятно.
«Никакой злобы не видится, и тень мрачного колдовства отсутствует, а хорошо же это. Хорошо!»
– Адресок мне ваш дала тетя, родня по отцу. Она проживает в Коломенском уезде, – вновь переходя на «вы», осторожно начал Григорий Павлович. – Елизавета Михайловна Кряжкина. Может помните? Ногу у вас лечила полтора года назад. Так вот я и приехал… Мой сын болен. Вернее, находится в бессознательном состоянии уже больше десяти дней. Будто спит… И никто помочь не в силах. Дышит он чаще ровно, но иногда судорожно, и в такие моменты мы по капле вливаем ему в рот то воду, то куриный бульон, – и, воодушевленный опять появившейся надеждой, Щербинин стал торопливо и с подробностями рассказывать о случившейся трагедии. Ему уже давно хотелось выговориться, и чтобы вот так молча и внимательно кто-то слушал. Он перестал бояться и ожидать плохого, просто говорил, говорил, говорил… И даже эмоционально взмахивал руками. – …если есть какая-то чудодейственная настойка или место с особенным источником, вы скажите, я готов на любые траты. Андрей – смысл моей жизни, – горячо закончил Григорий Павлович.
Федосья нахмурилась и вздохнула, словно хотела произнести: «Все здесь ясно, далее разговор вести не надобно», подошла ближе, прищурилась и ощупала Щербинина въедливым взглядом. Ему даже показалось, что кровь в венах потекла медленнее, а сил в ногах стало гораздо меньше.
Серые глаза знахарки то темнели, то вспыхивали, тонкие, почти бесцветные, брови то приподнимались, то опускались, а потом она выпрямилась и спокойно, как если бы речь шла о привычных хлопотах к ужину, сказала:
– Не сыну твоему это наказание, а тебе. Добра ты в жизни не делал, а без этого земля не получает тепла, не родит. И корешки, и сердца жизнью не наполняет. Сын твой встанет и пойдет, если холод души своей исправишь.
От услышанного у Григория Павловича взмокла спина. Он вроде к знахарке пришел… Не слова странные она говорить должна, а дать лечебный пучок травы или микстуру. Лечить она обязана!
– Не понятно… Так что совершить требуется?
– Доброе дело. Да такое, что лежачий больной встанет и пойдет.
– Но как же это?..
– Жизнь человеческую спаси, – резко произнесла Федосья и добавила сдержаннее, но так же четко и обжигающе: – Равное совершить требуется, и тогда твой сын очнется.
Мысли Щербинина стали путаться, щеки вспыхнули, а подбородок дернулся и задрожал.
– Но кого же мне спасать и как?..
– В нашей деревне сирота имеется, девочка двенадцати лет отроду. Кузнеца пришлого дочка. Он спился и потонул, а она ненужная никому теперь мыкается. У Матрены пока живет, да только выгонит она девочку ближе к зиме, когда работы поубавится. Вот ты забери сироту и воспитанницей сделай, жизнь ей другую дай. Сын твой глаза и откроет. Доброта всегда круг совершает и возвращается.
Григорий Павлович готов был услышать что угодно, но не это. Он чувствовал, что ему непременно нужно возразить и объяснить еще раз, в какой невыносимо тяжелой ситуации он оказался. Его сын ударился головой, и тут нужна настойка, примочки или микстура какая-нибудь…
– Но почему же ты сама эту девочку не заберешь и доброту не исполнишь? – выдохнул Щербинин, делая значительный шаг назад. Будто расстояние могло отгородить от происходящего безумия.
– А я тебя ждала, – сухо ответила Федосья. – Судьбу не переиначишь. Спасти ее – твоя надежда, а не моя участь.
 
Глава 1
 
Три сливы росли слишком близко друг к другу, переплетаясь ветками так, что и не поймешь, где чьи. Но Варя уже давно разобралась в этих узорах природы и теперь с удовольствием рассматривала деревья, утяжеленные мелкими и многочисленными сине-черными плодами. Уставшая за день, она стояла неподвижно, наклонив голову набок, убрав руки за спину.
– Вот поспеют все, и сколько же варенья сварится… Поди, много, – прошептала Варя и мечтательно улыбнулась.
Шевелиться не хотелось, но собирать сливы она любила и уже представляла, как сначала отыщет в траве упавшие, а после поотрывает более крепкие с веток. На варенье нужно много слив, но это же не мелкую смородину собирать или крыжовник – быстро управиться можно.
И Варя представила тот момент, когда Матрена будет стоять возле пузырящегося медового варенья с длинной деревянной ложкой в одной руке и глубокой тарелкой в другой. Пенка… Есть ли что-то вкуснее этой сласти? Матрена соберет пенку, а позже ее пухлый и ленивый сын Федька окунет в тягучее лакомство щедрый ломоть ржаного хлеба и торопливо откусит немалый кусок. И побегут по его подбородку сладкие капли…
  
Тихонько и настойчиво Варя мечтала именно о таком счастье. Чтобы и ей дали ломоть хлеба и тарелку с пенкой. И уж ни одна капля мимо ее рта не пролетела бы!
«Не дозволила бы я им этого. Не дозволила», – категорично покачав головой, подумала она и принялась собирать сливы.