Сладкие ягоды не для тебя

«Не моя вина!»
– Посмотрим… посмотрим… – пробормотал Щербинин и озадачился возникшими проблемами.
Во-первых, требуется найти гувернантку. Но пока нет внутренней готовности объявить обществу о появлении воспитанницы. Сначала необходимо… «Отмыть ее и образовать хотя бы немного». А значит, обратиться к привычным связям не получится и искать гувернантку придется через агентство, хотя это и не слишком надежный способ. «Но всегда можно проверить рекомендательные письма… Если, конечно, у меня будет время их проверять».
  
Во-вторых, необходимо оформить документы на девочку, и деньги, безусловно, помогут уладить этот вопрос.
В-третьих, надо бы решить, как объяснить Андрею появление Вари.
Поднявшись из-за стола, заложив руки за спину и нахмурившись, Григорий Павлович заходил по кабинету туда-сюда. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым уже после четвертого разворота, а натянувшиеся нервы поселили неприятную дрожь под ребрами.
«Андрею я скажу то же самое, что и Агафье… Да, я решил совершить благое дело и вряд ли меня можно за это осуждать… И девочка мне никто. Это важно! – Щербинин облегченно вздохнул, ощущая себя лучше. – И ни в коем случае… ни в коем случае Андрей не должен узнать, что Варвара причастна к его выздоровлению. Это лишнее. Я не хочу, чтобы он жил с тем навязчивым липким ощущением, будто он ей чем-то обязан… Вполне достаточно того, что я принял девочку в семью. В определенном смысле принес в жертву наш покой. Да и случайность, совпадение исключать нельзя! Андрей ничего не должен знать. И на этом точка».
Распорядившись принести чай с хлебом и клубничным вареньем, Щербинин вернулся к письмам. Эхо слов еще беспокоило, но теперь, когда все было обдумано, терзания покинули душу, и даже стали приходить совершенно неожиданные мысли:
«Подрастет, и я незамедлительно выдам ее замуж. А это вообще замечательно. И от меня потребуются лишь благословение и небольшое приданое. И то и другое мне ничуть не жаль предоставить».
* * *
Красота окружала со всех сторон и завораживала. Иногда Варя останавливалась, замирала и долго смотрела то на горделиво изогнутую спинку стула, то на золотистую узорчатую ручку ящика шифоньерки. До подушки, лежащей на диване и вышитой тончайшими блестящими нитками, было страшно дотронуться – ее словно припорошил снег, да так и остался, не растаял. Гладкие перила лестницы, бахрома на тяжелых шторах, круглые столики с белоснежными скатертями до пола, толстые книги с золотыми буквами на корешках, высокие вазы с узкими горлышками, камины, помнящие жар огня… Варя цепко и внимательно разглядывала абсолютно все, а затем устремлялась в сад, чтобы отдышаться. Впечатления переполняли душу, а поделиться ими было совершенно не с кем и поэтому приходилось доверять новые дрожащие ощущения раскидистым липам и клеверу.
Варя вовсе не чувствовала себя уверенно среди богатства дома Щербинина и осторожничала в общении с прислугой. Если кто-то задавал вопросы, она или отвечала кратко и расплывчато, или пожимала плечами. Любопытные взгляды частенько летели в ее сторону, а на кухне за спиной раздавался торопливый шепоток: «Кто она?.. Надолго ли к нам?..»
И стены, и люди не принимали Варю, но она и сама еще не была готова довериться этому дому и посчитать его родным. Случится ли такое когда-нибудь? Можно ли полюбить чужую красоту?
«Агафья Дмитриевна дозволила гулять в саду только до первых свечей, – думала Варя, сворачивая на узкую каменную дорожку. – Надо бы чаще на оконца смотреть, чтобы огоньки не пропустить, а то вечереет быстро, кабы не осерчала Агафья Дмитриевна».
Несмотря на сухость и строгость экономки, Варя постепенно начинала испытывать к ней привязанность. От этой крепкой женщины, обладающей прямой спиной и бесшумным шагом, всегда веяло покоем и налаженностью, и иногда хотелось подойти и просто взять ее за руку. И постоять так немного, погружаясь мыслями в прежнее времечко.
«Как там Андрей Григорьевич поживает? Уж, должно быть, здоровьице прибавилось. Вчера ему кашу с мясом стряпали и яблоки запекали…»
Варя частенько вспоминала Андрея, и тогда неведомая сила тянула ее в ту комнату, где он лежал на кровати. Но нельзя нарушать покой сына хозяина дома – заругать могут. Да и не ждут ее там, так чего же нос совать в дверную щель и напрашиваться на крепкое словцо?
Если Варя сильно зажмуривалась, то ей виделось бледное лицо Андрея и слышалось его еле уловимое дыхание, и в душе тихо и нараспев начинала звучать молитва о здравии – слова тянулись мягкой шерстяной нитью и сматывались в клубок где-то под сердцем. Варя открывала глаза и отправлялась на прогулку с улыбкой и легкостью.
На заднем дворе она замечала детей прислуги, однако не стремилась с ними приятельствовать. Примут ли? Это беспокойство неприятно ерзало в груди и заставляло поворачивать голову в другую сторону. «Иногда нужно делать вид, будто все у тебя ладно и добро. Тогда худое само уйдет, потому что с тобой ему лишь досада смертная будет», – когда-то говаривала бабушка.
Нагулявшись, Варя направилась в кухню. В животе уже урчало от голода, и кусок хлеба с солью сейчас бы очень порадовал. Вот только к еде всегда прилагалось недовольство кухарки Евдокии, поэтому шаг у Вари получался медленный.
«Если Агафья Дмитриевна повелела мне есть на кухне, то в чем же я виновная?»
В доме Щербинина кормили вкусно. А иначе и быть не могло. Молоко, яйца, животина, птица и рыба – всего вдоволь! Варе очень запомнились наваристые щи с индейкой и белые грибы под густой жирной сметаной. Она бы и добавки попросила, но разве решишься на такое?
Осторожно зайдя в кухню, не обнаружив ни кухарки, ни ее помощницы, Варя почесала затылок и пожала плечами.
«Можно ли самой хлеба взять, али нет? Лучше обождать немного…»
Приблизившись к столу, она села на краешек табурета. Взгляд сразу устремился к красивой глубокой тарелке, наполненной с горкой черной смородиной. И до того ягоды хороши в ней были – крупные, блестящие, наверняка сладкие. Ни одной подпорченной не углядеть, ни одного мятого бочка не обнаружить. Варя и не заметила, как подалась вперед и коснулась кончиками пальцев края расписной тарелки…
– Ты куда свои ручонки тянешь! Эти ягоды крупные да сладкие не для тебя отбирались, а для Андрея Григорьевича, – неожиданно раздался резкий голос, и Варя, вздрогнув, отдернула руку и повернулась к кладовой, где подбоченясь стояла недовольная Евдокия. Голову кухарки туго стягивала белая косынка, ни одного волоска видно не было. Маленькие глазки недобро сверкали, а пухлые щеки розовели от негодования. – Кисель Андрею Григорьевичу готовить буду. А коли хочешь смородину, то вон из остатков две горсти возьми и ступай. Мне еще варенье варить, – и она кивнула на маленький стол у окна, на котором стоял таз, прикрытый тонкой светлой тканью, подшитой по краям. – Ишь, отборную ягоду ей подавай! Уж не хозяйкой ли ты себя возомнила?!
Варя быстро соскочила с табурета и метнулась к двери, желая уйти, испариться, исчезнуть. Но ойкнула и остановилась, потому что дорогу преградила появившаяся, как по волшебству, Агафья Дмитриевна. Лицо экономки выражало спокойствие и даже холодность, белый кружевной воротничок резко выделялся на фоне темно-синей ткани платья.
– Я ничего худого не помышляла, – на всякий случай пробормотала Варя, делая шаг назад. Но отступать было некуда, стоило развернуться, как недобрый взгляд кухарки непременно бы обжег душу.
– Варвара, я искала тебя, – ровно произнесла Агафья Дмитриевна, всем своим видом показывая, что ей совершенно не интересно произошедшее. – Мне необходимо поговорить с тобой. Ты поела?
  
– Нет…
– Плохо. Следуй за мной, обед принесут в твою комнату, – чуть помедлив, экономка посмотрела на кухарку и добавила со значением: – Григорий Павлович посчитал нужным сделать Варвару Степановну своей воспитанницей. Ее питание должно быть вкусным, разнообразным и сытным. Позаботься об этом, Евдокия.
Угадывая перемены, но пока не понимая, в чем же они будут состоять и что все это значит, Варя на всякий случай вжала голову в плечи.