Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Там ритмично, с тяжелым уханьем работала паровая машина. Огромный маховик крутился, блестя смазкой. Шатуны ходили туда-сюда с гипнотической точностью. Вода из шахты лилась широким, мощным потоком в отводной желоб.
Рабочие вокруг машины не суетились. Они делали свое дело спокойно и размеренно. Парень в чистой рубахе ходил с масленкой, смазывая узлы. Никто не орал, не матерился, не бил лошадей.
  
— Машина… — Прокопий Федорович подошел ближе, глядя на маховик с суеверным ужасом. — Бездушная железяка. Она ж не чувствует. Руда — она живая. Ей руки нужны, тепло человеческое. А тут… пар да поршни. Мертвое оно.
— Мертвое? — я усмехнулся. — Подойди, отец. Положи руку на цилиндр. Только не обожгись.
Он опасливо протянул руку, коснулся теплого металла кожуха. Вибрация машины передалась ему.
— Эта «мертвая» железяка, Прокопий Федорович, делает работу за пятьдесят твоих мужиков с ведрами. Она не устает. Не пьет. Не просит выходных. И она дает мне сухую шахту на глубине, где твои «живые» руки уже коченеют от ледяной воды.
Демидов молчал. Он смотрел на манометр. На стрелку, которая стояла как влитая. Он понимал: это стабильность. То, чего у него не было.
— А теперь — главное блюдо, — сказал я.
В этот момент земля дрогнула.
Из-за поворота, со стороны лесосеки, показался «Ерофеич».
Мой любимый монстр. Угловатый, страшный, обшитый клепаными листами, похожий на броненосец, который заблудился и выполз на сушу. Из трубы валил густой черный дым. Гусеницы с лязгом и хрустом перемалывали весеннюю грязь, оставляя за собой ровную колею, в которой можно было хоронить надежды конкурентов.
Но главное было не в самом вездеходе. Главное было в том, что он тащил.
На прицепе, на огромных волокушах, лежала гора бревен. Стволов двадцать вековых елей. Груз, который потребовал бы десятка подвод и взмыленных, падающих от натуги лошадей.
«Ерофеич» тащил их играючи. Он рычал, пыхтел паром, но пёр вперед с неумолимостью ледника.
Фома сидел на верхотуре, за рычагами, с видом императора Вселенной. Увидев нас, он дернул шнур гудка.
ТУУУУУУ-У-У!!!
Рев парового свистка перекрыл все звуки тайги. Вороны с карканьем взлетели с елей.
Лошади в кортеже Демидова, стоявшие у ворот, забились в упряжи, храпя и кося налитыми кровью глазами. Кучера повисли на вожжах, матерясь на чем свет стоит, пытаясь удержать обезумевших животных.
А «Ерофеич» просто прополз мимо нас, обдав волной жара.
Старики стояли, открыв рты. Савва Лукич крестился мелкими, частыми движениями. Илья Кузьмич теребил бороду так, что казалось, сейчас вырвет клок.
— Господи Иисусе… — прошептал он. — Антихристов конь.
— Это не Антихрист, Илья Кузьмич, — я подошел к ним вплотную, перекрикивая удаляющийся лязг гусениц. — Это двадцать пять паровых лошадей в одной упряжке. Которые едят уголь, а не овес. И которые не сдохнут от надрыва.
Я повернулся к Демидову. Он стоял бледный, но его глаза горели. Он не смотрел на «Ерофеича» как на чудо. Он смотрел на него как купец. Он считал. Кубики леса. Время доставки.
— Ну что, Павел Николаевич? — спросил я тихо, когда грохот немного стих. — Будем дальше книги прадедов листать и искать «душу металла»? Или признаем, что мир изменился?
Демидов медленно перевел взгляд на меня.
— Это… убедительно, — выдавил он. — Но железо… Качество самого железа. Машина может возить бревна. Но варить сталь? Сталь требует чутья!
Я кивнул Игнату. Тот поднес мне образец. Небольшой брусок стали, который мы отлили вчера. Тигельная. С добавкой марганца, который Фома аккурат две недели назад нашел недалеко от места добычи угля. Шлифованная с одной стороны до зеркального блеска.
Я протянул его Илье Кузьмичу. Старому мастеру.
— Держи, отец. Глянь.
Он взял брусок недоверчиво, как змею. Повертел в руках. Тяжелый. Холодный. Он достал из кармана маленький напильник и с силой, с визгом, провел по грани.
Напильник скользнул, едва оставив царапину.
Старик замер. Он провел пальцем по следу. Поднес брусок к глазам, ловя свет на изломе (я специально дал кусок с отколотым краем, чтобы была видна структура).
Зерно было мелким и равномерным.
— Как? — хрипло спросил он, поднимая на меня глаза, полные растерянности и, где-то в глубине, профессионального восхищения. — Как ты так сварил? В горне? Не может быть… Оно ж звенит! Оно чистое, как слеза!
— А это, Илья Кузьмич, химия, — улыбнулся я. — И точный контроль температуры. Никакого «ока в гневе». Градус в градус. Грамм в грамм.
Я повернулся к Демидову.
— Твои мастера приехали искать, к чему придраться. Пусть ищут. Пусть пройдут по цехам. Пусть посмотрят на вагранку. Пусть посмотрят на весы. Но я тебе скажу одно, Павел. Ты привез прошлое, чтобы проинспектировать будущее. И прошлое только что сломало об него зубы. Вместе с напильником.
Демидов молчал. Он смотрел на своих мастеров. На Илью Кузьмича, который все еще баюкал брусок стали, как драгоценность. На Савву Лукича, который нюхал воздух, где пахло не навозом, а углем и деньгами.
Он понимал. Он проиграл этот раунд еще до того, как выехал из ворот своего особняка.
— Показывай, — глухо сказал Демидов, и в его голосе больше не было хозяйской спеси. Была деловая хватка человека, который понимает, что если не запрыгнуть на этот паровоз (или вездеход) сейчас, то он переедет его и даже не заметит. — Показывай всё, Воронов. Как ты это делаешь.
— С удовольствием, — я жестом пригласил их следовать за мной. — Добро пожаловать, господа.
  
Глава 21
 
Когда последняя лакированная карета с гербами на дверцах скрылась за поворотом тракта, на дворе стало пугающе тихо. Даже «Ерофеич», казалось, перестал сопеть.
Я стоял на крыльце, глядя вслед «старой гвардии». Уехали. Увезли свои расшитые золотом мундиры, свои бороды и, надеюсь, крушение своих вековых иллюзий.
— Ну и слава те Господи, — проворчал кто-то сбоку.
Я обернулся. Архип стоял рядом, вид у кузнеца был недовольный, словно у него только что украли любимую наковальню.
— Ты чего такой хмурый, Архип? — спросил я. — Мы их уделали. Ты видел лицо Ильи Кузьмича, когда он брусок стали щупал?
— Видел, — буркнул Архип, сплевывая в пыль. — Глаза по пятаку. Только не нравится мне это, Андрей Петрович.
— Что именно?
— А то. Ходят тут, носами водят. Смотрят на всё, как барин на девку — и хочется, и грех, и денег жалко. А этот, сухой который, Савва… всё норовил к вагранке поближе подойти, чуть ли не в нутро ей заглянуть. Жалко мне. Мы тут кровью и потом, ночами не спали, придумывали, а вы им — нате, жрите. Секреты наши, кровные.
— Понимаю тебя, брат, — кивнул я. — По-человечески понимаю. Обидно. Своё дитя всегда красивее, и показывать его чужим дядькам, которые еще вчера в тебя камнями кидали, — радости мало.
Я положил руку ему на плечо, чувствуя под грубой тканью рубахи каменные мышцы.
— Только пойми и ты. Секрет, запертый в сундуке, — мертвый секрет. Если мы будем сидеть на своей технологии, как собака на сене, нас задавят. Не умением, так числом. Демидов, конечно, тот еще жук, но заводы у него огромные. Если мы их сейчас под себя не перестроим, если не научим их работать по нашему уставу, они рухнут. И накроют нас обломками. Нам нужен металл, Архип. Много металла. Столько, сколько наша одна вагранка не даст, хоть ты тресни.
Архип помолчал, комкая ветошь. Потом вздохнул тяжело, по-мужицки.
— Да понимаю я, Андрей Петрович. Умом-то понимаю. А сердце свербит. Боюсь я, испортят они всё. Руки у них… не под то заточены. Привыкли на авось.
  
— А вот для того, чтобы не испортили, — я подмигнул ему, — мы к ним своих «комиссаров» пошлем. Тебя, например. Поедешь в Тагил, покажешь тамошним умельцам, с какой стороны к паровому молоту подходить. Станешь главным наставником. Как тебе такое?
Архип выпучил глаза первой степени удивления.
— Я? В Тагил? Учить демидовских?