Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Но я забыл, что на войне генералы редко ходят поодиночке.
Дверь снова открылась, но на этот раз без стука. Резко, с грохотом.
В контору вошел Архип.
Мой главный механик, кузнец, человек-гора, который не боялся ни черта, ни раскаленного металла, сейчас выглядел так, словно увидел привидение. Он стянул шапку, и я увидел, что его лоб блестит от холодного пота, несмотря на мороз на улице.
  
Он молча прошел к столу и сел на лавку, вытирая огромные черные ладони ветошью, которую мял в руках.
— Ты чего, Архип? — насторожился я. — Случилось что в цеху? Вал лопнул?
— Хуже, Андрей Петрович, — глухо пророкотал он. — Вал цел. И машина цела. И даже люди, слава Богу, живы. Пока.
— Не тяни жилы. Говори уже.
— Встаем мы, — Архип поднял на меня тяжелый, виноватый взгляд. — Котлы голодают. Угля осталось — на два дня. И то, если на малом ходу держать, чтоб только не перемерзли трубы.
Я замер, чувствуя, как внутри снова разливается тот самый ледяной холод, который я ощущал при первом известии о тифе.
Уголь.
В суматохе борьбы с эпидемией, в дыму дезинфекции и сжигания одежды, мы пропустили удар в спину.
Мы закрыли границы. Мы возвели непроницаемый барьер, чтобы не пустить болезнь. Но этот же барьер отрезал нас от снабжения. Наши собственные шахты только разрабатывались, основной уголь — качественный, антрацит, необходимый для высокотемпературных плавок и мощных котлов — мы возили извне. С тех самых месторождений, пути к которым теперь были перерезаны карантинными кордонами и снежными заносами.
— А дрова? — спросил Яков, побледнев. — Лес же кругом!
— Дрова… — Архип скривился. — Дровами мы буржуйки топим в бараках. Для паровой машины дрова — что солома. Жара не дают нужного, прогорают моментом. Давление падает. На дровах, паря, мы насосы не потянем.
Он ударил кулаком по колену.
— А если насосы встанут, Андрей Петрович… Вы ж знаете. Штольни «Змеиного» и «Виширского» ниже уровня грунтовых вод. Без откачки их затопит за сутки. Все оборудование, все крепи — всё уйдет под воду. А потом мороз ударит, и все это превратится в ледяной монолит. До весны не откопаем. Да и весной… всё заново начинать придется.
Но дело было не только в шахтах. Паровые машины давали тепло. Отработанный пар шел на обогрев новой школы, лазарета, где лежали выздоравливающие, и главного барака.
— Если котлы встанут, — медленно произнес я, — мы заморозим лазарет. Люди, которые только что выжили после тифа, ослабленные, худые… они просто замерзнут в своих постелях.
Я встал и подошел к окну. Стекло затянуло морозным узором — снаружи давило под тридцать. Мороз вступил в игру, воспользовавшись тем, что мы измотаны битвой с тифом.
— Что с подвозом? — спросил я, не оборачиваясь.
— Нет подвоза, — ответил вошедший следом за Архипом Степан. Он стоял в дверях, слышавший последние слова. — Дороги встали. Обозники слегли. А те, кто здоров — боятся ехать к нам из-за слухов о чуме. А наши… мы их не выпускали три недели.
— А запасы?
— Выгребли. Когда морозы ударили, расход пошел двойной.
Я повернулся к ним. Мои верные лейтенанты. Они ждали решения.
Ситуация была патовой.
Чтобы получить уголь, нам нужно прорвать блокаду. Отправить обоз за периметр, к дальним складам или к соседям. Но это значит — нарушить карантин. Выпустить людей в мир, где всё еще бушует тиф. И впустить их обратно.
Если мы это сделаем, мы рискуем принести новую волну заразы. Одна случайная встреча на тракте, один ночлег на постоялом дворе, одна вошь — и все наши усилия, все эти три недели ада пойдут прахом. Мы снова начнем хоронить людей сотнями.
А если не сделаем…
Замерзнут больные. Встанет завод. Затопит шахты. Мы потеряем экономическую основу, которая позволяла нам покупать еду. Мы выживем биологически, но умрем экономически, и к весне нас, ослабленных и нищих, сожрут конкуренты. Или тот же голод, когда закончатся деньги на закупку зерна.
— Где ближайший уголь? — спросил я сухо.
— Чуть за «Волчьим логом», — ответил Архип. — Там пласт открытый. Мы его начали ковырять осенью, помните? Но бросили, когда на привозной перешли, тот лучше был.
— Сколько там?
— На поверхности — немного. Но если вгрызться… На месяц хватит. Только…
— Что «только»?
— Дороги туда нет, Андрей Петрович. Снегом завалило по грудь. И там ни жилья, ни тепла. Чтобы добыть, туда надо бригаду гнать. Человек пятьдесят. Жить им там негде. Замерзнут, пока уголь добудут.
— А покупной?
— На станции, у разъезда. Верст сорок. Там склады купеческие. Уголь есть. Но это — выходить на тракт. В самую гущу беженцев.
Я посмотрел на карту, висевшую на стене. Два пути.
Один — возле «Волчьего лога». Безопасный в плане инфекции, но смертельно опасный из-за мороза и отсутствия условий. Послать людей в лес, в минус тридцать, рубить уголь кирками — это каторга. Это обморожения, пневмонии.
Второй — на станцию. Легкий путь. Дорога есть. Уголь готов. Но там — тиф.
Я молчал, взвешивая на весах жизни людей. Здесь — риск болезни. Там — риск замерзнуть.
— Собирай людей, Архип, — тихо сказал я. — Игнат, готовь самые теплые сани. Тулупы, валенки — всё лучшее, что есть на складах. Палатки возьмите, печки-буржуйки переносные.
— Куда идем? — спросил Архип, поднимаясь.
— На «Волчий», — твердо ответил я. — Карантин не снимаем. Никаких контактов с внешним миром. Мы будем грызть мерзлую землю, мы будем греться у костров, но заразу обратно не пустим.
Я посмотрел в глаза кузнецу.
— Я сам пойду с первой сменой. Покажу, как лагерь ставить, чтоб не перемерзли.
— Андрей Петрович, вам нельзя! — вскинулся Степан. — Вы ж врач, вы здесь нужны! А если свалитесь?
— Если я свалюсь — вы меня подмените. А если паровая машина встанет — мы все сдохнем. Так что без разговоров. Готовность — через час.
  
Глава 3
 
Очередная весть настигла меня, когда я уже стоял у саней, полностью экипированный для похода на «Волчий лог». На мне был тяжелый, подбитый мехом тулуп, поверх которого я нацепил ременную разгрузку с револьвером и ножом, а на ногах — добротные валенки с кожаной подошвой.
Вокруг царила деловитая суета: Архип, такой же громоздкий и мрачный в своем зимнем облачении, проверял крепление кирок и ломов на дне розвальней. Мужики увязывали тюки с палатками и буржуйками. Мы собирались идти на штурм мерзлоты, чтобы добыть уголь и не дать лагерю замерзнуть.
— Андрей Петрович! — оклик с вышки прозвучал как выстрел. — Всадник! Один! Со стороны тракта!
Я замер, не донеся руку до поручня саней.
— Кто таков? — гаркнул Игнат, уже вскидывая винтовку.
— Курьер! Форма казенная! Машет пакетом! Кричит — от губернатора! Срочное!
Мы переглянулись с Архипом. Кузнец сплюнул в снег.
— Не вовремя, — процедил он. — Ох, не вовремя. Снег пошел, Андрей Петрович. Если сейчас не выйдем, к вечеру дорогу заметет так, что и с лопатами не пробиться.
Я посмотрел на небо. Свинцовые тучи опустились ниже, почти касаясь верхушек елей. Первый, пока редкий снег уже кружил в воздухе.
— Жди, — бросил я кузнецу. — Гляну, что там за новости. Без меня не выступать.
Игнат уже бежал к воротам, жестами приказывая караулу не открывать створы, а держать оборону через бойницы. Карантин. Никаких исключений, даже для посланников Бога, не то что губернатора.
Я сбросил тулуп прямо на руки подбежавшему Сеньке, и быстро натянул поверх обычной одежды свой «скафандр» — пропитанную воском и дегтем робу. На лицо — маску с уксусом. Лишь после этого я вышел за периметр «чистой зоны» в шлюзовой предбанник у ворот.
  
Всадник едва держался в седле. Конь под ним шатался, покрытый коркой ледяного пота и струпьями инея. Сам гонец выглядел не лучше клячи: мундир курьера губернаторской канцелярии висел мешком, лицо серое, землистое, глаза ввалились от истощения и страха.
— Стой! — крикнул Игнат через щель в частоколе. — Стой, где стоишь! Дальше карантинная зона!