Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Нет.
— Ваше Превосходительство, — прервал я его полет стратегической мысли.
Опперман остановился и уставился на меня.
— Что? Боитесь объемов? Дадим людей. Дадим каторжан, солдат…
— Я не буду производить радио для всей армии, — спокойно сказал я.
Есин на диване издал звук, похожий на писк придушенной мыши. Генерал замер, и его брови поползли вверх, сдвигая фуражку.
  
— Вы… отказываетесь? От императорского заказа? Вы в своем уме, Воронов? Или успех ударил вам в голову?
— Я инженер, генерал. И я реалист. Моя артель — это лаборатория. Опытное производство. Мы можем сделать сотню станций. Две. Но оснастить миллионную армию? Мы захлебнемся. Мы сорвем сроки, и вы первый же меня повесите.
Я подозвал Степана. Тот, понимая меня с полуслова, выложил на стол толстую папку, перевязанную бечевкой.
— Здесь всё, — сказал я, кладя ладонь на папку. — Полный комплект чертежей. Технологические карты. Состав сплавов, схема намотки катушек, рецепт смеси для когерера. Даже инструкция, как организовать сборочную линию, чтобы собирать станции силами простых рекрутов.
Опперман подошел ближе, глядя на папку как на Святой Грааль.
— Вы… отдаете это? — спросил он тихо. — Секрет? Монополию? Обычно ваши братья-изобретатели трясутся над каждым винтиком, требуя патенты и роялти.
— Я отдаю это Государству, — твердо ответил я. — Бесплатно. Тем более, что патент уже передан Империи. Николай Павлович его подписал. Копия внутри папки. Стройте заводы в Туле, в Сестрорецке, в Петербурге. Используйте мои чертежи. Модернизируйте.
Опперман медленно взял папку. Он взвесил её в руке, потом посмотрел мне в глаза. В его взгляде читалось что-то, граничащее с благоговением. Для него, старого служаки, привыкшего к казнокрадству и рвачеству, такой жест был сродни подвигу.
— Вы либо святой, Воронов, либо безумец, либо самый хитрый черт, которого я встречал, — пробормотал он.
— Я просто хочу, чтобы моя страна была сильной. И чтобы меня оставили в покое заниматься моим делом, — улыбнулся я.
Опперман хмыкнул, пряча папку в свой необъятный портфель.
— Лукавите, Андрей Петрович. Ох, лукавите. Но этот ход… Это ход гроссмейстера. Великий Князь оценит.
Он вернулся к столу, сел и с грохотом выдвинул ящик. Достал оттуда бархатный мешочек и пачку бумаг с гербовыми печатями.
— Раз уж мы перешли к подаркам… — он бросил мешочек мне. Тот звякнул тяжело и приятно. — Это «на булавки». Личный фонд Его Высочества. Золото. Без расписок и отчетов. Я знаю, что вы его и сами моете, но вы же не будете отказываться от щедрости его сиятельства?
Я передал мешочек Степану. Тот принял его с невозмутимым видом, но я заметил, как довольно дернулся уголок его губ.
— А это… — Опперман разложил бумаги. — Поважнее золота будет.
Он взял первый лист.
— Степан Михайлович… как вас там? — он прищурился.
— Управляющий, — поправил я.
— Управляющий. Высочайшим указом вам возвращается чин коллежского асессора с полным восстановлением прав состояния и выслуги лет. Дело о растрате аннулировано «за истечением срока давности и ввиду особых заслуг».
Я выдохнул. Степан больше не беглый пьяница. Он дворянин. Чиновник. Личное дворянство, право на мундир. Для него это было всем.
— Игнат… — Опперман взял второй лист, хмурясь. — Фамилии нет?
— Просто Игнат.
— Теперь Игнатьев. Унтер-офицер в отставке, награжден Георгиевским крестом 4-й степени за… хм… «содействие в испытаниях особой важности». И пожизненный пансион.
Игнат за моей спиной шумно втянул воздух. Георгий. Для солдата это была вершина мира.
— Ну и главное, — Опперман взял третий документ. Это был плотный пергамент с огромной красной печатью. — Жалованная грамота. «Артели Воронов и Ко» даруется статус «Императорского поставщика опытных образцов». Полная налоговая льгота на пятьдесят лет. И, слушайте внимательно, иммунитет от губернского надзора.
Он поднял глаза на Есина.
— Вы слышите, господин губернатор? Никаких ревизий. Никаких проверок. Никаких полицмейстеров на территории завода без личной санкции Его Императорского Высочества. Воронов подчиняется только Петербургу.
Есин часто закивал, готовый, кажется, расцеловать сапоги генерала, лишь бы тот не вспоминал про него.
Я взял грамоту. Бумага была теплой и шершавой. Это был щит. Броня. С этой бумагой любой конкурент мог хоть лопнуть от злости — он не сможет натравить на меня ни одну собаку в мундире.
— Благодарю, генерал, — сказал я искренне. — Это… больше, чем я мог надеяться.
Опперман встал, застегивая сюртук.
— Вы заслужили. Но есть еще кое-что.
Он подошел ко мне вплотную, понизив голос.
— Его Высочество приказал передать на словах. Вас ждут в Петербурге.
Я напрягся.
— В столице нужны такие головы, Андрей Петрович. Инженерный корпус задыхается от теоретиков. Нам нужны практики. Вас ждет место при дворе. Советник по техническим вопросам. Мундир, эполеты, балы в Зимнем дворце… Сам Император хочет на вас взглянуть. У вас будет всё. Карьера, о которой другие и мечтать не смеют.
Он смотрел на меня выжидающе. Для любого человека того времени это было предложение, от которого невозможно отказаться. Билет на вершину пищевой цепочки.
Я представил себя в тесном мундире, шаркающим ножкой на паркете, плетущим интриги в кулуарах, ожидающим в приемных… Представил, как моя «Серия Б» пылится на полке как забавная игрушка, пока генералы пилят бюджеты.
— Нет, — сказал я.
Опперман моргнул.
— Простите?
— Я не поеду, Ваше Превосходительство.
— Вы отказываете Великому Князю? — в его голосе прорезались стальные нотки.
— Я не отказываю. Я объясняю, что тут от меня будет больше пользы.
Я подошел к окну. За мутным стеклом лежал грязный, серый, неприветливый Урал. Мой Урал.
— Ваше Превосходительство, Петербург — это паркет. Полированный, красивый, но скользкий. Там нужно танцевать, следить за каждым шагом, чтобы не поскользнуться. А я… я ношу сапоги. Грязные, тяжелые сапоги.
Я повернулся к генералу.
— Здесь земля сырая, генерал. Глина. Из неё лепить надо. Здесь я могу построить то, что в столице задушат бумагами и завистью за неделю. Здесь у меня люди, которые верят мне, а не моему чину. Здесь я строю не карьеру. Я строю мир.
Я подумал об Анне. О Раевском у станка. Об Архипе с его молотом. О школе, где дети учат буквы.
— Оставьте меня здесь. Позвольте мне быть вашим «волкодавом на границе», как я и говорил Князю. Я дам вам новинки. Я дам вам образцы, которые перевернут мир. Но дайте мне делать это здесь, в грязи и дыму, а не в золоченой клетке.
Опперман долго смотрел на меня. Потом медленно, словно нехотя, кивнул. В его глазах вспыхнуло уважение — глубокое, настоящее уважение солдата к солдату, который отказывается покидать окоп ради штабной должности.
— Вы редкой породы человек, Воронов, — проворчал он. — Глупый, упрямый, но… настоящий. «Паркет», говорите? Что ж… Возможно, вы правы. На паркете такие, как вы, ломают ноги. Или шеи.
Он протянул мне руку во второй раз.
— Оставайтесь. Лепите свою глину. Но помните: теперь Империя смотрит на вас. Не подведите.
— Не подведу, — ответил я, пожимая его ладонь.
Опперман резко развернулся, щелкнув каблуками.
— Есин! Карету! Я уезжаю немедленно. Сил моих нет смотреть на эту вашу распутицу. Всего хорошего, господа.
Дверь за ним захлопнулась.
А я остался стоять посреди кабинета, сжимая в руке грамоту, которая делала меня королем тайги.
  
Глава 19
 
После того как дверь за генералом Опперманом закрылась, а в моём кармане хрустнула бумага, дарующая нам неуязвимость уровня «Бог», адреналин, державший меня в тонусе последние сутки, схлынул. На его место пришел дикий, первобытный голод. И не только гастрономический.
  
Ресторанов в современном понимании — с белыми скатертями, официантами в бабочках и меню в кожаной папке — в Екатеринбурге образца 1821 года еще не завезли. Были трактиры, были ресторации при гостиницах, но тащить туда Аню, уставшую, с темными кругами под глазами, мне не хотелось. Да и светить нашими физиономиями после такого триумфа не стоило. Городок маленький, слухи здесь летают быстрее моих радиоволн.