Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

— Спирт не трожь, — рассмеялся я, пожимая его руку. — А вот кое-что другое сегодня откроем.
Я оглядел толпу. Лица. Усталые, обветренные, но сейчас — открытые и светлые. Федька, которого я когда-то лечил. Семён, ставший бригадиром. Женщины, кутающиеся в шали. Они ждали слов. Им нужно было подтверждение.
— Аня, — я повернулся к ней. — Прошу на сцену.
Я кивнул на «Ерофеича». Не было трибуны лучше, чем этот символ нашей борьбы.
  
Я подхватил её за талию и легко, словно пушинку, подсадил на площадку управления. Забрался следом. Мы возвышались над морем голов на полтора метра, стоя на броне нашего детища. Металл под ногами был теплым — котел еще не остыл.
Шум мгновенно стих. Только треск костров да сипение клапана.
Я снял шапку, несмотря на мороз. Ветер взъерошил волосы, но мне было жарко.
— Братцы! — мой голос, усиленный эхом распадка, полетел над головами. — Артель!
Я сделал паузу, встречаясь глазами с каждым.
— Долго говорить не буду. Мы были в городе. Были у самого Хозяина Горы. И знаете что?
Толпа подалась вперед, затаив дыхание.
— Он подписал всё! — я выхватил из кармана сложенную бумагу и потряс ею над головой. — Войны больше нет! Никто не тронет нас, никто не перекроет кислород! Уголь — наш, железо — наше, земля — наша! Мы победили не силой оружия, а силой правды! Демидов согнулся!
Взрыв крика был таким, что я на секунду оглох. Но я поднял руку, требуя тишины. Самое главное было впереди.
Я повернулся к Анне. Она стояла рядом, прямая, гордая, и смотрела на меня с такой нежностью, что у меня перехватило горло. В её глазах отражались огни факелов, и в этих искрах я видел своё будущее. Там не было страха. Там была вера. Абсолютная, безусловная вера в меня, в нас, в это безумное предприятие посреди снегов.
Я взял её руку. Снял перчатку. Её пальцы были теплыми.
— Но есть новость поважнее, — сказал я уже тише, но в такой тишине меня слышал каждый, даже на задних рядах. — Вы знаете эту женщину. Вы видели её в цеху, перемазанную сажей. Вы видели, как она рассчитывала мосты и лезла под паровой котел. Она — не просто барышня из города. Она — часть нашего механизма. Часть сердца этой артели.
По толпе прошел одобрительный гул. Архип кивал, как китайский болванчик.
— Сегодня я забрал её у прошлого, — продолжил я, сжимая её пальцы. — И она согласилась стать моим будущим. Официально, перед Богом и людьми, объявляю: Анна Сергеевна Демидова теперь моя невеста! И хозяйка здесь — наравне со мной!
На секунду повисла пауза — люди осмысливали услышанное. А потом началось столпотворение.
Женщины заголосили, утирая слезы умиления. Мужики орали «Горько!» и «Совет да любовь!». Шапки снова полетели в воздух. Кто-то пальнул из ружья.
Я смотрел на Аню. Она улыбалась, и по её щекам текли слезы, но она даже не пыталась их вытирать.
— Ты сумасшедший, Воронов, — прошептала она, но я прочитал это по губам. — Какой же ты сумасшедший…
— Я твой сумасшедший, — ответил я.
Я притянул её к себе. Здесь, на глазах у двух сотен людей, на крыше парового монстра, пахнущего углем и маслом, я поцеловал её. Не целомудренно, а крепко, по-настоящему, вкладывая в этот поцелуй всё, что мы пережили. Страх смерти, холод ночевок, жар вагранки, свист пуль и конечно же то, что я чувствовал к ней.
Толпа бесновалась. Для них это был не просто брак начальства. Это был знак. Символ того, что жизнь продолжается. Что после зимы приходит весна и любовь. Что можно сломать хребет даже Демидову, если рядом правильная женщина и верные друзья.
Я оторвался от её губ, чувствуя, как кружится голова. Повернулся к народу.
— А теперь слушай мой приказ! — гаркнул я, стараясь перекричать овации. — Степан!
— Я здесь, Андрей Петрович! — пискнул писарь, подпрыгивая в первом ряду.
— Открывай склады! Выкатывай бочки! Сегодня никто не работает! Мясо на вертела! Водку — на столы! Гуляем, братцы! За победу! За нас! За новую жизнь!
Рёв толпы стал оглушительным. Люди смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Напряжение последних недель, страх блокады, ожидание нападения — всё это уходило, растворялось в морозном воздухе вместе с паром от нашего дыхания.
Я посмотрел на Анну. Она смотрела на меня, и в её взгляде я читал: «Мы справимся. Что бы ни было дальше — мы справимся».
Я сжал её руку крепче. Теперь я отвечал не только за эти сотни душ внизу. Я отвечал за неё. За эту хрупкую женщину со стальным стержнем внутри, которая поставила на меня всё.
И я знал: я разобьюсь в лепешку, я переверну этот век вверх дном, я построю здесь хоть космодром, но она никогда не пожалеет о том, что вложила свою руку в мою ладонь на этой ледяной броне.
* * *
Гулянка выплеснулась на улицу, как перебродившая брага из бочки. Лагерь гудел, трясся и пел на два голоса.
С одной стороны басил Архип, затягивая какую-то протяжную, как вой метели, кузнечную песню, подыгрывая себе ударами пустой кружкой по столу. С другой — звенел заливистый, пьяный смех Ваньки и молодёжи, которые устроили шуточную борьбу на снегу, пытаясь завалить друг друга в сугроб.
Я сидел во главе длиннющего стола, сбитого из свежеструганых досок, и чувствовал себя патриархом. Или нет, скорее — капитаном пиратского судна, которое только что взяло на абордаж целый испанский галеон с золотом. В руках у меня была кружка подогретого вина со специями — местный глинтвейн, рецепт которого я, каюсь, подсказал Степану ещё месяц назад. Теперь это варево шло на ура, размораживая даже самые суровые души.
В воздухе висел запах жареного мяса — оно шипело на вертелах, истекая жиром в угли, пахло дымом, хвоей и тем особенным запахом, который бывает только у большой, сытой и счастливой толпы. Запах безопасности.
— Андрей Петрович! — ко мне подкатился Степан. Теперь это был не тот трясущийся алкаш-писарь, которого я нашел в начале своего пути. Сейчас это был вальяжный, слегка раскрасневшийся от вина управляющий. На нем был новый, добротный кафтан, а борода была расчесана так аккуратно, что хоть сейчас на портрет.
— Чего тебе, бюрократическая твоя душа? — лениво спросил я, сидя на самодельном троне, укрытым медвежьей шкурой.
— Докладаю! — Степан икнул, прикрыл рот ладонью и виновато улыбнулся. — Докладываю, то есть. По вашему приказу, Андрей Петрович, тепляки новые поставили. Аккурат там, где летом Михей жилу щупал. Думали — пустое, а там… Мать честная! Золото как из рога изобилия прёт! Песок жирный, тяжёлый. Промываем тёплой водой через гравитационку — выход такой, что я в ведомость писать боюсь, вдруг цифры не влезут!
Он хихикнул, довольный собственной шуткой.
— Молодец, — кивнул я. — Людей не загоняй только. Пусть сменами ходят.
— Обижаете, Андрей Петрович! — Степан всплеснул руками. — Всё по науке, как вы учили. График, пересменка, горячее питание. И вот что ещё… Я тут вожжи-то отпустил малёк. Контроль ослабил. Ну, думаю, попробую проверить. Люди ведь расслабятся и начнут по карманам тырить… А хрен там!
Он выпучил глаза, словно сам не верил в то, что говорит.
— Не воруют, Петрович! Представляешь? Привыкли к дисциплине. Поняли, что честно работать выгоднее, чем потом с волчьим билетом в тайге замерзать. Золото на весы кладут — грамм в грамм. Сами друг за другом смотрят. Артель, одно слово!
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тёплая волна. Не от вина. От осознания того, что всё было не зря. Мы перековали людей. Из забитого, вороватого быдла, готового удавить за медный грош, они превратились в команду. В братство.
— Это лучшая новость за сегодня, Степан, — серьёзно сказал я. — Налей себе ещё. Заслужил.
  
— Слушаюсь! — гаркнул писарь и, приплясывая, удалился в сторону бочонка.
Я повернул голову. Рядом сидела Аня.
Она весь вечер была тихой, словно оглушённой всем происходящим. Но эта тишина была не пустой. Она была наэлектризованной. Я чувствовал её плечо, прижатое к моему. Чувствовал тепло её бедра даже через плотную ткань платья.