Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Я вышел к ним, держа в руке жестяную кружку. Рядом стоял чан с кипяченой водой, в которую Яков только что щедро плеснул обеззараживающего раствора. Запах хлора стоял такой, что щипало глаза.
— Слушайте меня! — мой голос разнесся над тихой толпой. — Вы боитесь. Я знаю. Вы думаете, я вас травлю. Вы думаете, я хочу вашей смерти.
Я зачерпнул кружкой воду из чана. Мутную, пахнущую химией.
  
— Эта вода — мертвая для заразы, — громко сказал я. — Но живая для человека. В ней нет тифа. В ней нет холеры. В ней нет смерти.
Я поднял кружку, как тост.
— Смотрите.
И на глазах у сотни людей я залпом выпил эту гадость. Горло обожгло химическим привкусом, желудок сжался в спазме, но я не поморщился. Перевернул кружку вверх дном, показывая, что она пуста.
— Я жив, — сказал я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И буду жить. И вы будете. Но только если будете слушаться.
Я прошел вдоль строя бригадиров, заглядывая каждому в глаза.
— С этого часа правила ужесточаются. Найду у кого грязную кружку — лишу пайки на два дня. Увижу немытые руки перед едой — плетей дам. Кто откажется идти в баню — вышвырну за периметр, в чумной лес. Пусть там со вшами договаривается и молитвами лечится. Мне здесь мертвецы не нужны.
Толпа молчала. Они видели, что я не упал замертво, что пена изо рта не пошла. Это подействовало лучше любых лекций о микробиологии.
— Разойтись! — рявкнул я. — И чтобы через час каждый барак блестел!
Но страх — ненадежный союзник. Он копится, как пар в котле, и ищет выход.
Утром рвануло у западных ворот, где стояли основные чаны в которых отстаивалась вода с хлоркой.
Группа из десятка мужиков, подстрекаемая каким-то пришлым кликушей, двинулась на чаны с кольями.
— Бей дьявольские котлы! — орал кликуша, тряся всклокоченной бородой. — Не дадим травить православных!
Они успели опрокинуть один чан. Драгоценный раствор, на изготовление которого ушли последние реагенты, растекся по снегу грязной лужей.
Я бежал туда, на ходу вырывая револьвер из кобуры, но Игнат оказался быстрее.
Он и пяток его казаков не стали стрелять. Они просто перехватили винтовки за стволы.
Удар приклада в зубы звучит глухо и мокро.
— Назад, сволочь! — рычал Игнат, работая прикладом как дубиной. — Ложись, гнида!
Казаки врубились в толпу бунтовщиков. Трещали ребра, хрустели носы. Никакой жалости. Никаких уговоров. Это было подавление бунта в чумном бараке.
Через минуту всё было кончено. Бунтовщики валялись в снегу, харкали кровью и стонали. Кликушу Игнат держал за шкирку, прижав коленом к земле.
— Что с ними, Андрей Петрович? — тяжело дыша, спросил он. — В расход?
Я подошел к опрокинутому чану. Посмотрел на растекающуюся лужу.
— В карцер, — тихо сказал я. — А потом — на самые грязные работы. Выгребные ямы чистить. И пайки лишить на три дня. Пусть подумают.
Я оглядел притихших зевак, которые собрались вокруг.
— Кто еще хочет бунтовать? — спросил я. — Кто хочет сдохнуть от тифа? Выходите! Я вам сейчас быстро устрою встречу с Господом!
Никто не вышел. Страх снова победил. Но я понимал: это зыбкая победа. Я держал их за горло, но в их глазах я видел не благодарность, а ненависть. Я был для них не спасителем, а тюремщиком. Тираном, который заставляет их делать непонятные и страшные вещи.
И только в лазарете не было места для политики. Здесь была только война.
Барак, отведенный под «тяжелых», напоминал преддверие ада. Вдоль стен, в три ряда, стояли деревянные топчаны. На них метались в бреду, стонали или лежали в пугающей неподвижности люди. Запах здесь стоял такой, что даже хлорка не могла его перебить — запах разлагающегося заживо тела, пота, фекалий и сладковатый душок смерти.
Мы с доктором Арсеньевым работали как проклятые, сменяя друг друга каждые четыре часа, хотя сменами это назвать было сложно — мы чуть ли не падали там, где стояли, спали урывками и снова вставали.
Арсеньев, старый полевой врач, привыкший лечить кровопусканием и порошками, поначалу смотрел на мои методы с ужасом.
— Андрей Петрович, вы их уморите! — кричал он, когда я приказал поить больных соленой водой. — Им покой нужен, а вы в них литры жидкости вливаете!
— Это регидратация, коллега! — рычал я, вставляя очередному бедолаге в рот деревянную трубку, через которую мы вливали раствор поваренной соли и сахара. — Они умирают не от жара, они высыхают! Кровь густеет, сердце встает! Вода — это жизнь! Пей, черт тебя дери!
Я заставил его разделить потоки. В одном углу — «подозрительные», в другом — с подтвержденной сыпью, в третьем — выздоравливающие. Никакого смешения. Халаты менять при переходе от грязных к чистым. Руки мыть до мяса.
Но главным шоком для всех была Анна.
Сейчас она вошла в барак тихо, в таком же грубом халате, как и мы, с волосами, спрятанными под плотную косынку. Без лишних слов стала поить больного соляным раствором, так, как до этого делал я.
Рабочие, лежащие на нарах, переставали стонать и вылупляли глаза. Барышня! Дворянка! Родственница Демидовых!
— Анна Сергеевна, — Арсеньев попытался отобрать у нее поилку. — Оставьте! Не ваше это дело! Позовите санитаров!
— Санитары заняты, они трупы выносят, — отрезала она, не поднимая головы. — А этим пить надо! Отойдите, доктор, вы мне свет загораживаете.
Я наблюдал за ней украдкой. Видел, как дрожат её руки, когда она вставляет трубку в рот больному. Но она не уходила.
Через час я не выдержал. Подошел, перехватил её руку.
— Иди домой, — сказал я тихо.
Она подняла на меня глаза. В них было столько усталости, что мне стало страшно.
— Я нужна здесь, Андрей.
— Ты валишься с ног. Ты сейчас сама станешь пациенткой. Иди спать. Это приказ.
— К черту твои приказы, Воронов, — прошептала она, вырывая поилку. — Я не уйду. Там, снаружи, я схожу с ума от страха. А здесь… здесь я хотя бы что-то делаю.
Она вернулась через час. Просто зашла и снова встала к больным, подавая воду, протирая лбы уксусом, шепча какие-то ласковые, бессмысленные слова умирающим.
Так наступила ночь самого страшного кризиса.
В дальнем углу умирал мальчишка лет десяти, сын одного из беженцев. Тиф сожрал его за три дня. Он горел, бредил, звал мамку, которой уже не было в живых.
Арсеньев не отходил от него ни на шаг. Он вливал в него лекарства, делал компрессы, слушал слабеющее сердечко. Старик привязался к этому мальцу, видел в нем, наверное, своего внука.
Под утро мальчик затих. Арсеньев долго слушал его грудь, потом медленно выпрямился и уронил поилку на пол.
— Всё, — сказал он пустым голосом. — Нет больше…
И вдруг он закричал. Страшно, по-звериному. Схватил кружку, швырнул её в стену. Потом начал рвать на себе халат.
— Будьте вы прокляты! — орал он, брызгая слюной. — Будь проклята эта наука! Это бессилие! Мы никого не спасаем! Мы просто смотрим, как они дохнут! Мясники! Мы мясники!
Он осел на пол, закрыв лицо руками, и затрясся в рыданиях. Истерика. Нервный срыв. Заразная штука, похлеще тифа. Больные начали поднимать головы, в бараке нарастал гул паники.
Я подскочил к нему. Схватил за лацканы, рывком поднял на ноги.
— Замолчи! — рявкнул я.
Он не слышал. Продолжал выть, размазывая слезы по щекам.
Размахнувшись, я ударил его по лицу ладонью. Жестко, наотмашь. Голова старика мотнулась.
Он замер, глядя на меня ошалелыми глазами.
— Воды! — крикнул я Анне.
Она подбежала с кувшином ледяной воды и, не раздумывая, плеснула Арсеньеву в лицо.
Старик судорожно вздохнул, закашлялся, вытирая мокрое лицо. Безумие в глазах сменилось осмысленным стыдом.
— Андрей Петрович… я…
  
— Слушать меня! — я говорил тихо, но каждое слово вбивал как гвоздь. — Нет времени на сопли. Нет времени жалеть себя. Мальчика не вернешь. Но вон там, — я ткнул пальцем в соседний ряд, — лежат еще двое. Кузнец и девчонка. У них кризис. Если мы их сейчас упустим — они уйдут следом за пацаном. Ты понял меня, доктор?