Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Меня словно током ударило. Не тем слабеньким разрядом от лейденской банки, а настоящим, высоковольтным ударом, от которого волосы на затылке встают дыбом. Я почувствовал биение её пульса под своей кожей. Частое, загнанное.
Анна вздрогнула, но руку не отдернула. Она смотрела на меня, и в её взгляде спор о жесткости конструкций сменился чем-то другим. Чем-то древним, темным и горячим, что не подчиняется законам Ньютона.
  
В тишине конторы было слышно только, как гудит пламя в печи и как бешено колотится мое собственное сердце. Запах её духов — что-то цветочное, тонкое, кажется, фиалка — смешался с терпким запахом чернил и сбитня, создавая какой-то дурманящий коктейль. Этот запах бил в голову, кружил, заставлял забыть про уголь, про эпидемию, про Демидова.
Я видел, как расширились её зрачки, поглощая радужку. Видел, как дрогнули её губы.
— Андрей… — прошептал она, и голос её сорвался.
Хотелось плюнуть на всё. Сгрести чертежи в сторону одним движением, подхватить её, посадить на этот заваленный бумагами стол…
«Стоп, Воронов, — рявкнул внутренний голос. — Она племянница Демидова. Она дворянка. А ты кто? Попаданец без паспорта? Погубишь девку. И себя и всех погубишь».
Я с усилием, словно отрывал магнит от железа, убрал руку.
Анна моргнула, словно очнувшись от наваждения. На её щеках вспыхнули два ярких пятна румянца. Она быстро, суетливо поправила манжет на рукаве, пряча глаза.
— Гм… Да, — прохрипел я, прочищая горло, которое вдруг пересохло. — Центр тяжести. Это критично.
— Да, — эхом отозвалась она, нервно хватаясь за карандаш. — Критично. Но… но рама…
— Трубы, — выпалил я первое, что пришло в голову, чтобы сбить это электрическое напряжение. — Мы сделаем раму из труб.
Она подняла на меня затуманенный взгляд.
— Из труб?
— Ну да. Трубчатая конструкция легче и жестче на скручивание, чем сплошной брус. А места соединений усилим швеллером.
Мышление Анны заработало мгновенно, переключаясь с романтики на инженерию. Это мне в ней и нравилось. Она не стала играть в обиженную барышню, она схватилась за идею, как за спасательный круг.
— Трубы… — она быстро начала чертить, её рука летала по бумаге. — Котловые трубы? У нас есть запас бракованных, которые не держат давление, но как несущая конструкция… Андрей, это гениально!
Она подняла голову, и теперь в её глазах сиял чистый восторг открытия.
— Если мы сварим их… ну, или склепаем… мы снизим вес пудов на пятьдесят! И при этом получим жесткость!
— Именно! — подхватил я, чувствуя облегчение. — И котел мы вварим прямо в эту раму, сделав его частью силовой структуры. Как в… — я чуть не сказал «как в болиде Формулы-1», — как в монококе. То есть, единым целым.
— Ты сумасшедший, Воронов, — покачала она головой, но улыбка её была восхищенной. — Ты просто берешь правила и выбрасываешь их в окно. Но, черт возьми, это может сработать!
Мы склонились над чертежом, теперь уже безопасно, плечом к плечу, обсуждая узлы крепления.
— Здесь косынки поставим, — тыкал я карандашом. — А здесь клепать будем в два ряда.
— А маховик? — спросила она деловито. — Куда мы денем маховик? Он же огромный.
— Спрячем под настил. Пусть крутится внизу. Заодно и устойчивости добавит.
Напряжение спало, уступив место азарту творчества. Мы работали, понимая друг друга с полуслова. Я набрасывал идею, она тут же облекала её в формулы и эскизы. Это была симфония металла и мысли.
Я смотрел, как она закусывает губу, высчитывая нагрузку на ось, и чувствовал странную смесь гордости и нежности. Она была здесь, в этой глуши, среди мужиков и вони, и она была счастлива. Она нашла себя. И я, кажется, тоже нашел… что-то очень важное.
Внезапно Анна замерла. Карандаш заскрипел по бумаге и остановился.
— Черт, — тихо сказала она.
— Что такое? Ошибка в расчетах?
— Нет. грифель, — она показала на карандаш. — Сломался. И… — она посмотрела на итоговую цифру в углу листа, подчеркнутую жирной линией. — Андрей, у нас проблема.
— Какая?
— Сталь.
Она развернула лист ко мне. Колонка цифр. Вес труб, вес швеллера, вес обшивки, вес гусеничных траков.
— Чтобы собрать эту твою «трубчатую мечту» и усилить её швеллером, нам нужно сорок пудов качественного сортового проката. А у нас на складе…
— Десять, — закончил я за неё мрачно. — Остальное ушло на топоры для вогулов и ремонт бутары.
Эйфория лопнула, как мыльный пузырь. Мы спроектировали чудо. Мы нашли решение. Но у нас банально не было из чего его лепить.
— Архип может перековать лом? — спросила Анна с надеждой.
— Может. Но это будет «сырое» железо. Оно погнется на первом же пне. Нам нужна сталь, Аня. Упругая, звонкая сталь.
Я отшвырнул карандаш. Он покатился по столу и упал на пол.
Мы сидели в комнате, два гения инженерной мысли, создавшие на бумаге революцию, и смотрели на сломанный карандаш. Романтика момента разбилась о суровую правду дефицита. Вездеход был готов в головах, но для реальности нам не хватало самого главного — металла.
* * *
Утро встретило нас серой, промозглой мглой, которая висела над лагерем, как прокисшее молоко. Я шел к механическому цеху, сжимая в тубусе из бересты, наспех скрученном Степаном, наш с Анной ночной шедевр инженерной мысли. Под ногами скрипел снег, перемешанный с угольной пылью и навозом — тот самый «культурный слой», по которому всегда безошибочно узнаешь жилое место в тайге.
Анна шла рядом. Молча. Тулуп был ей велик, валенки шаркали, но голову она держала так, словно шла на аудиенцию к императрице, а не в кузницу.
Мы подошли к воротам цеха. Изнутри доносился ритмичный звон молота, но какой-то вялый, без задора. Словно железо били нехотя, из-под палки.
Я толкнул дверь плечом.
Запах каленого металла, остывающего шлака ударил как обухом. Люди сидели вдоль стен, кто на чурбаках, кто прямо на земле, подстелив ветошь. Это была утренняя пересменка — те, кто вернулся с ночного ремонта бутары, и те, кто готовился идти в очередную «карусель смерти» за углем.
При виде меня разговоры стихли. Десятки глаз уставились на нас. Взгляды были тяжелыми, матовыми. В них не было той искры, что горела раньше. Только глухое раздражение людей, которых гоняют на износ, и немой вопрос: «Ну что тебе еще надо, барин? Крови нашей?»
Архип стоял у горна, вытирая руки тряпкой, которая была чернее, чем его совесть в базарный день.
— Доброго утра, мастера, — громко сказал я, входя в круг света от горна. — Отдыхаете? Дело нужное. Но у меня есть новость поинтереснее, чем сон.
Я подошел к широкому верстаку, смахнул с него стружку и развернул чертёж. Бумага зашуршала в тишине вызывающе громко.
— Подходите. Смотрите. Это — наш билет в теплое будущее.
Мужики поднялись, шаркая подошвами, и обступили стол. Архип подошел последним. Он навис над чертежом, как медведь над капканом, и долго, молча разглядывал наши линии и расчеты.
Я ждал. Яков, стоявший в углу за токарным станком, замер с масленкой в руке.
Архип хмыкнул. Потом сплюнул в кучу угольной крошки у ног.
— Гроб, — веско, как приговор, произнес он. — Гроб на лыжах.
По толпе прошел смешок. Злой, недобрый.
— Это не гроб, Архип, — я старался держать голос ровным, хотя внутри начинала закипать злость. — Это паровой тягач. Машина, которая заменит пятьдесят лошадей и сотню ваших спин.
— Машина… — протянул кузнец, тыча черным пальцем, похожим на сардельку, в эскиз гусеницы. — Андрей Петрович, ты конечно, голова светлая, фельдшер отменный. Людей режешь — загляденье. А вот в железе ты сейчас… как бы помягче сказать… блажишь.
  
Он поднял на меня взгляд, в котором читался вызов.
— Ты посмотри сюда. Цепь. На неё ты хочешь плахи вешать. А тянуть это всё будет вал через шестерни. Ты вес прикинул? Двести пудов железа, воды и угля. Плюс сани на прицепе.
— Прикинул, — жестко ответил я. — И что?
— А то! — голос Архипа громыхнул, перекрывая гудение горна. — Что порвет твою цепь на первом же корне! В клочья порвет! Звенья разлетятся — кого убьет, кого покалечит. На морозе всё хрупким становится, барин. Не тянется. Лопается со звоном!