Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Дилемма.
Слева — замерзнуть и потерять завод. Справа — пойти войной на аборигенов и получить стрелу в глаз.
— Сенька, — спросил я парня. — Ты что-нибудь слышал? Крики? Речь?
— Ничего, барин, — прошептал тот. — Тихо было, как в могиле. Только снег шуршал. Страшно там. Такое чувство, что лес на тебя смотрит. В спину дышит. Не наш это лес. Чужой.
— Священная земля, — задумчиво произнес Игнат. — Для них этот уголь, небось, тоже что-то значит. Кровь земли, или что-то в этом роде. А мы пришли грабить.
  
— Мы не грабить пришли, — возразил я. — Нам выжить надо. И им, думаю, тоже жить хочется. У них женщины есть, дети. Зима для всех лютая.
Я подошел к окну. Метель не унималась. Где-то там, за лесами, лежали черные горы спасения, охраняемые людьми из каменного века.
Двадцать первый век учил меня: всё имеет цену. С любым можно договориться, если найти правильную валюту. Демидов понимал только силу и деньги. Губернатор — власть и страх. А что нужно вогулам?
Золото им не нужно. Железо? Может быть. Но они его боятся. Еда?
— Архип, — сказал я, резко поворачиваясь. — Отбой по «Волчьему логу».
— Слава тебе, Господи, — выдохнул кузнец. — Значит, на север?
— На север. Но не воевать.
— А как? — удивился Игнат. — С хлебом-солью?
— С торгом.
Я посмотрел на костяной наконечник. Примитивный, хрупкий. Смертоносный, но одноразовый.
— Они презирают нас за жадность. За то, что мы берем и ничего не даем взамен, кроме оспы и водки. Мы пойдем по-другому.
— Фома, — я повернулся к следопыту. — Ты сможешь нас туда вывести? Не к углю, а к ним. К их стойбищу. Надо найти того, кто пустил стрелу. Вернее, их главного.
Фома задумался, теребя бороду.
— Вывести-то выведу. Но они близко не подпустят. Всадят стрелу — и поминай как звали.
— Не всадят, если увидят, что мы не прячемся.
Я начал расстегивать ремень с кобурой.
— Мы пойдем малой группой. Я, Фома, Игнат. Без ружей.
— Ты сдурел, Андрей⁈ — вскинулся Степан. — К дикарям без оружия⁈ Они тебя на ремни порежут!
— Если пойдем с ружьями — точно порежут. Это их лес, Степан. Они нас перещелкают раньше, чем ты курок взведешь. Сеньку они пожалели, пугнули. Значит, убивать сразу не хотят. Хотят, чтобы ушли. Значит, говорить с ними можно.
Я взял со стола кусок антрацита.
— У нас три дня. За три дня я должен убедить духов леса, что черный камень нам нужнее, чем им. И купить его. Не за деньги.
— А за что?
— Это мне и предстоит выяснить.
Я посмотрел на Игната.
— Готовь сани. Но не под уголь. Грузи… соль. Мешков пять. Топоры — лучшие, наши, штук десять. Ножи охотничьи, в масле. Иголки. Нитки. Ткань красную, яркую. Зеркала — если у Марфы найдутся. И спирт. Чистый. Не для питья — для дела.
— Топоры? — удивился Архип. — Ты им оружие дашь?
— Топор — это жизнь в тайге, Архип. Костяным топором избу не срубишь. Я предложу им металл не для убийства, а для жизни. Посмотрим, что перевесит — ненависть к чужакам или здравый смысл.
— А если не выйдет? — тихо спросил Сенька, баюкая руку. — Если они сначала стреляют, а потом смотрят?
— Тогда, — я усмехнулся, хотя веселья внутри не было ни грамма, — тогда у вас будет новый начальник. Или два. Архип, Степан — остаётесь за старших. Если через трое суток не вернусь — жгите все, что горит, хоть заборы, но лазарет грейте. И шлите людей на «Волчий».
— Андрей Петрович…
— Выполнять!
Я снова посмотрел на черный, блестящий кусок угля. Спасение и смерть в одном флаконе. Как всегда в этом чертовом веке.
— Фома, отогревайся час. Потом выходим. Сенька — в лазарет на перевязку.
Ирония судьбы: я принес сюда паровые машины и радио, а теперь, чтобы спасти всё это, мне придется идти в каменный век и договариваться с шаманами. Ну что ж. Дипломатия — тоже наука. Надеюсь, вогулы оценят мою сталь.
* * *
В предрассветных сумерках наш лагерь напоминал лежбище огромного, продрогшего зверя. Паровик еле слышно сипел, экономя последние крохи тепла, трубы бараков курились тоненькими струйками, а мороз давил так, что воздух казался густым, как кисель. Минус тридцать, не меньше.
Я стоял у саней и лично проверял укладку груза.
— Ты, Андрей Петрович, прости за прямоту, но ты умом тронулся, — пробурчал Архип, подавая мне тяжелый сверток, промасленный и укутанный в мешковину. — Это ж состояние целое. Мы этот металл неделю ковали. Пять топоров из стали! Три ножа охотничьих! Да за них на ярмарке в Ирбите можно столько всего выменять! А ты их — лешим в подарок?
Я принял сверток. Тяжелый. Приятно тяжелый. Внутри лежали не просто топоры. Это были шедевры кузнечного искусства, выкованные из нашей, «вороновской» стали, с правильной закалкой, бритвенной заточкой и топорищами из выдержанной березы, подогнанными так, что в руке сидели как влитые.
— На ярмарке, Архип, нам сейчас никто угля не насыпет, — ответил я, укладывая сверток на дно саней поверх мешков с солью. — А то, что на них выменять можно — им горн да домну не нагреешь.
Я развернул следующий тюк. Ткань. Плотное красное сукно, яркое, как свежая артериальная кровь на снегу. И ситец — цветастый, «веселенький», какой любят бабы по деревням.
— Бусы надо было брать, — всё не унимался Игнат, стоявший у ворот. — Стекляшки. Водку паленую. Дикари это любят. А мы им товар первого сорта везем. Балуешь ты их, барин.
— Я не балую, Игнат. Я уважаю, — я запихнул ткань между тюками. — Бусы — это для дураков. А вогулы — охотники. Им выживать надо, а не наряжаться. Топор для них — это жизнь. Нож — продолжение руки. Если они увидят, что я привез не мусор, а вещь, которая прослужит внукам, — разговор будет другой.
Я подошел к последнему, самому маленькому ящику. Он был обит жестью и закрыт на засовку. Моя личная аптечка. Не та, которую я носил на бедре, а расширенный набор. Спирт, йод (вернее, его аналог, который мы тут набодяжили), чистые бинты, хирургические инструменты, хинин, соли ртути (единственное, что было от кожных болячек).
— А это зачем? — спросил подошедший Степан. — Думаешь, лечить их придется?
— Думаю, у них тоже дети болеют, Степан. И старики. Шаман бубном грыжу не вправит и заражение крови не заговорит. А я смогу. Это — мой главный козырь. Сталь они могут и у других добыть, хоть и хуже качеством. А жизнь купить негде.
В этот момент скрипнула дверь лазарета. Я обернулся.
Анна бежала ко мне по снегу прямо в наброшенном на плечи платке, без тулупа. Лицо бледное, глаза огромные, полные слез и страха.
— Андрей!
Она вцепилась в мой рукав, и я почувствовал, как дрожат её пальцы.
— Не ходи, — зашептала она, глядя мне в глаза. — Бога ради, не ходи! Это же самоубийство! Они не станут разговаривать! Сенька сказал — они стреляют без предупреждения!
Я аккуратно взял её за плечи. Она была ледяная.
— Аня, иди в тепло. Простудишься.
— Плевать я хотела на простуду! — крикнула она, и в голосе прорезались истеричные нотки. — Ты понимаешь, что делаешь? Ты суешь голову в пасть зверю! У нас есть ружья, у нас есть люди! Пошли отряд! Отбейте этот уголь силой, если надо! Зачем тебе самому туда идти? Ты же не солдат, ты инженер, ты врач! Ты мне нужен живым! — Последнее она выпалила с таким надрывом, что комок подошел к горлу.
Я прижал её к себе. Чувствуя, как колотится её сердце через слои одежды.
— Силой не выйдет, Аня, — сказал я тихо, прямо ей в ухо, накидывая свой тулуп поверх платка. — Это их лес. Мы там слепые котята. Перещелкают нас по одному. И уголь не дадут, и людей положим. А мне сейчас каждый штык дорог.
— Но почему ты⁈
Она подняла голову. По щекам текли слезы, замерзая на морозе.
  
— Потому что только я знаю, что такое дипломатия, когда в тебя целятся, — я вытер большим пальцем слезу с её щеки. — И потому что я отвечаю за вас всех. Не только за тебя. За всех людей.
— Ты не вернешься… — прошептала она, и в этом шепоте было столько отчаяния, что у меня самого защемило сердце.