Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

  
Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5
   
Глава 1
 
Покой нам только снился, и сон этот был коротким, как зимний день.
Мы только-только разместили прибывших из столицы «светлых голов». Марфа хлопотала, выставляя на столы всё лучшее, что было в припасах, баня дымила трубой, выгоняя из продрогших тел столичных гостей дорожную хворь. В воздухе витал запах распаренных березовых веников, жареного мяса и надежды. Казалось, самое страшное позади: блокада прорвана, металл льётся, наука прибыла.
  
Беда пришла не с ружьями и не с ордером на арест. Она приползла тихо, на полозьях одиноких розвальней, вынырнувших из сумерек со стороны Нижнего Тагила.
Я сидел в конторе, обсуждая с Яковом (студент-химик, недоучка из Казани) состав электролита для новых батарей, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Игнат. Без шапки. Лицо серое, будто пылью присыпанное.
— Андрей Петрович, — голос его, обычно спокойный и твердый, сейчас звучал глухо. — Выйди. Там… Аня сказала, что на заставе «Глаз» неладное.
Я оставил студента с недописанной формулой и выскочил на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но Игнат даже не поежился.
— Что стряслось? Опять демидовские налетчики?
— Хуже, — он сплюнул в снег. — Доложили, что сани прошли. Мужик там. И баба с дитём. Беженцы с тагильского завода. Едут к нам просить приюта, говорят — мор там у них. Их уже с вышки видно, подъезжают.
Слово «мор» повисло в морозном воздухе тяжелой гирей.
— Веди, — бросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.
Сани стояли у внешнего периметра, не въезжая в ворота — караульные, наученные горьким опытом диверсий, задержали их на подступах. Лошадь, тощая, с выпирающими ребрами, стояла, понурив голову, и даже не тянулась к клочку сена.
В санях, зарывшись в тряпье, лежало что-то бесформенное.
Я подошел ближе, натягивая на лицо шарф — инстинкт фельдшера сработал быстрее мысли.
— Эй, — окликнул я.
Куча тряпья зашевелилась. Поднялась голова мужика. Лицо красное, одутловатое. Губы потрескались, покрыты черной коркой.
— Барин… — прохрипел он, протягивая руку. — Христа ради… Пусти… Помираем мы там… Спаси…
Он закашлялся — тяжело, сухо, раздирающе.
Я подошел ближе, игнорируя предупреждающий жест Игната. Сдернул грязный тулуп с его груди.
Жар ударил в руку даже на расстоянии. Кожа сухая, горячая, как печная заслонка. Но я искал не жар. Я искал метки.
И я их увидел.
На животе и груди мужика были мелкие, розоватые пятнышки. Розеолы. Я надавил пальцем на одно — оно исчезло, но стоило отпустить, налилось кровью снова. Я глянул на бабу, лежащую рядом в полубессознательном состоянии. Та же картина. Плюс вши. Я видел их — жирных, сытых, ползающих по воротнику его зипуна.
— Тиф, — выдохнул я. — Сыпной тиф.
Я отшатнулся от саней, словно там лежала не семья рабочего, а тикающая бомба.
— Игнат! — гаркнул я так, что вороны сорвались с сосен. — Никого к саням не подпускать! Караульным — отойти на десять шагов!
Игнат побледнел. Он был со мной давно, он знал, что я не паникер. Если я ору — значит дело дрянь.
— Андрей Петрович, это… зараза?
— Это смерть, Игнат. Это то, что выкосит мой лагерь быстрее, чем дивизия с пушками. Это генерал Тиф, мать его, и он уже здесь.
Мужик в санях снова застонал, пытаясь выбраться.
— Воды… пить…
Я стоял перед страшным выбором. Двадцать первый век во мне кричал: «Изоляция! Антибиотики! Капельницы!». Девятнадцатый век шептал: «Лечить нечем. Сожги их вместе с санями, или умрут все твои люди».
— Разворачивай, — скомандовал я Игнату, голос звенел от напряжения. — Гони их в карантин. В старые землянки за ручьем, где мы прошлых беженцев фильтровали.
— А лечить?
— Лечить будем там. Если в лагерь занесем — конец всему.
Я повернулся к заставе.
— Слушать всем! Объявляю осадное положение. Враг невидим, но он уже здесь. Никого не впускать и не выпускать без моего личного приказа. Кто ослушается — расстрел на месте. Это не шутки, мужики. Это чума, только медленная. Аня! Передай приказ на остальные прииски! Срочно!
Девочка кивнула и побежала вглубь сруба.
В ту ночь никто не спал. Праздничное настроение, царившее в лагере из-за приезда ученых, сменилось мрачной, деловитой суетой.
Я собрал «военный совет» в конторе. Степан, Игнат, Анна (которая настояла на присутствии), Архип и тот самый химик из Казани, Яков, который, как оказалось, немного смыслил в медицине.
— Значит так, — я осмотрел всех тяжелым взглядом. — У нас ЧП. Глобальное. На заводах Демидова — эпидемия тифа.
— Откуда знаешь, Андрей? — тихо спросила Анна. Она была бледна, но держалась стойко.
— Тот мужик рассказал, пока был в сознании. В Нижнем Тагиле люди мрут сотнями. В бараках скученность, грязь, вши. Еды нет — Демидов ведь экономит на работягах. Голод и холод — лучшие друзья тифа.
— И они побегут… — прошептал Степан, ужаснувшись догадке.
— Уже бегут. Слух прошел, что у Воронова сытно, тепло и работу дают. Они будут идти сюда толпами. Больные, здоровые, инфицированные. Они несут заразу на себе. В своих тряпках, в волосах. Вши.
Я обвел всех тяжелым взглядом.
— Вши — это переносчики. Главный враг сейчас не микроб, а вошь. Если хоть одна зараженная гнида попадет в наши бараки — мы трупы.
— Что делать будем? — спросил Архип. — Ворота на засов и пулеметом встречать?
— Нельзя, — покачал я головой. — Если мы начнем стрелять в беженцев — нас проклянут. И свои же рабочие взбунтуются. У многих там родня.
— Тогда что? Впускать?
— Нет. Мы создадим фильтр. Жесткий, жестокий, но спасительный. Там, где тракт подходит к границе наших владений, в пяти верстах от нашего лагеря, мы поставим кордон. «Мертвая линия». Построим временные бараки, землянки, навесы. Всех, кто идет со стороны Тагила — тормозим там.
— А дальше?
— А дальше — баня. Адская баня. Одежду — в прожарку. Людей — стричь налысо, всех, баб, мужиков, детей. Мыть щелоком, дегтярным мылом. Выдавать чистое. Старое либо сжигать, либо вываривать в кипятке три часа.
— Андрей Петрович, — подал голос химик Яков. — Прожарка… Температура нужна высокая. Яйца вшей живучие.
— Будет тебе температура, — буркнул Архип. — Сделаем жаровни.
— Изоляция на двадцать один день, — продолжил я. — Кто заболел — в отдельный лазарет. Кто чист — через три недели в рабочий карантин. Только так.
— Людей надо, — сказал Игнат. — Охрану на кордон. Санитаров. Кто пойдет в чумной барак добровольно?
В комнате повисла тишина. Все понимали: идти туда — значит играть в рулетку со смертью.
— Я пойду, — сказал я. — Я врач. Я знаю, как защититься.
— И я, — неожиданно твердо сказала Анна.
— Нет! — рявкнул я. — Ты останешься здесь.
— Я пойду, Андрей, — перебила она ледяным тоном. — Ты не сможешь быть везде. Тебе руководить нужно, а не горшки выносить. А я… я женщина. Я смогу успокоить баб, которых будут стричь налысо. Они тебя с твоими солдафонами на вилы поднимут от страха, а меня послушают. А ты научишь меня как защититься от заразы.
Я смотрел на неё и понимал: не переспорю. В этой хрупкой дворянке стержень был титановый.
— Хорошо. Но без костюма защиты к больным не подходить. Яков, ты с нами? Нам нужны дезинфицирующие растворы. Хлорка, карболка, всё что сможешь синтезировать или добыть.
— Почту за честь, — кивнул студент.
— Степан, срочно письмо в город своим людям пусть хлорку скупают.
— Сделаю, Андрей Петрович.
Следующие три дня превратились в ад.
Поток беженцев хлынул внезапно, как прорыв плотины. Видимо, на заводах Демидова стало совсем невыносимо. Люди шли пешком, ехали на санях, ползли. Это была армия теней — изможденные, грязные, обмороженные. От толпы, скопившейся у нашего кордона, за версту несло тяжелым запахом немытого тела, гниющих ран и безысходности.