"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
И не только медицине. Даже в моторостроении мои "сокровенные знания" отставали от разработок отечественных инженеров. Конечно, репутацию нужно было поддерживать, и мне приходилось изо всех сил изучать "новые веяния в моторостроении" — чтобы, по крайней мере, не выглядеть идиотом на технических совещаниях. И на совещаниях этих я им и не выглядел — но скорее всего потому, что научился все же "молчать с многозначительным видом". Жаль только, что не всегда…
А ведь никто меня не просил лезть туда, где я ничего толком не понимаю — так получилось. Просто когда мне срочно понадобился текущий финансовый отчет (нужно было проверить, хватит ли денег на очередную мою "гениальную идею"), в кабинете Мышки я встретил и Станислава Густавовича. В процессе, как я понимаю, делового обсуждения какой-то текущей проблемы:
— Вы, Мария Иннокентьевна, совершенно помешались на ваших балансах! Я еще раз напоминаю: нам нужно не красивый баланс получить, а фабрику запустить!
— Станислав Густавович, рабочим нужно жалованье платить, а денег на жалованье мы всяко до июня не найдем. Так что пишите заявку на июнь, и запускайте вашу фабрику — лучше вообще в июле. Раньше денег не будет!
— Да не нужны рабочим деньги, сколько раз повторять…
— Вы, Станислав Густавович, меня каждый день удивляете, но сегодня превзошли сами себя — вмешался я в разговор. — Боюсь, что ни рабочие, ни я ваш тезис не примут… извините, что вмешался в вашу дружескую беседу, но мне просто срочно от Марии Иннокентьевны получить один отчет. Вы позволите?
Петрашкевич поглядел на меня очень странным взглядом, но, быстро собрав какие-то бумаги в папку, встал и ушел. Но, как оказалось, недалеко — через пятнадцать минут я встретил его в коридоре.
— Александр Владимирович, раз уж вы мне помешали объясниться с Марией Иннокентьевной, то теперь вы ей все разъясните.
— Что разъяснить? Доказать ей каким-то образом, что рабочим зарплата не нужна?
— Если бы я не знал о вашем отношении к Марии Иннокентьевне, я бы даже обиделся — с улыбкой ответил Петрашкевич, — но тут никого нет, так что… а давайте ко мне в кабинет и зайдем, там никто нам не помешает.
— О каком таком отношении? — честно говоря, я просто удивился, и в голосе моем угрозой даже и не пахло — но Станислав Густавович несколько напрягся и смутился.
— НУ, вы опекаете ее как дочек своих… все знают. И одобряют! — добавил он несколько вызывающе, но затем продолжил уже нормальным голосом: — А зарплата рабочим нужна, только деньги не нужны. Им же на самом деле нужно то, что за деньги покупается, а это они вполне могут получить и за внутренние "волковские копейки". Разница же расчетных денег и настоящих в том, что эмиссия первых полностью в наших же руках, посему недостатка в них мы и испытывать не должны… до некоторых пределов, конечно.
— То есть как?
— Сейчас заработная плата на две трети выплачивается расчетными копейками, и оборот их составляет чуть больше месяца — потому что рабочие тут же на них приобретают в заводских магазинах еду, одежду, обувь, прочее иное. Чуть больше потому, что иногда рабочие часть расчетных копеек откладывают на покупку чего-то дорогого: мебели, велосипедов тех же. Но тут максимум что мы имеем — это задержка оборота этих сумм месяца на три.
— И это все, думаю, знают — включая и Марию Иннокентьевну…
— Конечно. Но есть товары, которые стоят еще дороже, и на них рабочие деньги копят уже настоящие. Собственно, поэтому треть окладов они и хотят получать обычными деньгами…
— Я все же не совсем понимаю вашу мысль…
— Если эти дорогие товары мы тоже станем продавать рабочим за расчетные деньги, по пониженной цене, конечно, да еще обеспечим им возможность безопасного накопления — например, в специальном "расчетном" внутреннем банке, то общий объем собственной эмиссии можно будет увеличить почти вдвое. У вас… у нас не хватает денег на заработную плату — так сами мы эти деньги фактически и напечатаем, причем с большим запасом…
— Мысль интересная… но как к этому сами рабочие отнесутся?
— А я и пришел к Марии Иннокентьевне с предложением устроить такой свой "расчетный банк" — потому что он, кроме возможности накопления должен обеспечивать и свободную конвертацию расчетных денег в настоящие. Но — только в одну сторону, и в пределах, скажем, накопительных вкладов или, при наличном обмене, в пределах трехмесячного оклада жалования…
— Тогда настоящие, как вы говорите, деньги потребуются не в кассе заводов, а в кассах банков. Какая разница?
— Если всё, что мы производим, можно будет купить за расчетные деньги, то обмен будет весьма малым. А с учетом более низких цен в магазинах компании его вообще практически не будет…
— Почему вы так думаете?
— Потому как менять деньги люди будут разве что на марки почтовые или гербовые какие. Заметные же суммы будет им выгоднее продавать сторонним людям, с приплатой — нам же потребуется только запасы товаров в магазинах поддерживать — Станислав посмотрел на меня с нарастающим удивлением. — Вы что, не знаете, что в Калуге на рынке расчетный гривенник принимают за двенадцать копеек?
— Не знаю… а почему?
— Так в заводских магазинах товар дешевле. А те же бананы и мандарины и вовсе больше нигде не продают…
Разговор закончился тем, что Станислав Густавович выдал мне изрядной толщины рукопись, в которой он подготовил обоснование "новой внутрикорпоративной экономики", в обмен получив заверения, что главбуху я все расскажу сам — и разрешение на пуск новой фабрики "в качестве экономического эксперимента". Было у меня подозрение, что одной фабрикой "эксперимент" не ограничится — ну да ему виднее, а если что-то пойдет не так, то в "секретном подвале" химического института было заныкано уже чуть больше ста миллионов рублей в металле.
Вечером я поделился удивившей меня "новостью" с Камиллой:
— Ты представляешь, он сказал, что "все знают про мое особое отношение к Марии Иннокентьевне". Все — только я один не знаю. И теперь весь из себя пребываю в сомнении: может, я действительно к ней как-то особенно отношусь?
— Они просто тебя не знают — хмыкнула моя дражайшая, — вот и удивляются. Просто ты слишком у меня добрый… Но вот Векшины все еще маленькие были, поэтому ты их просто удочерил-усыновил. А Мария Иннокентьевна даже меня на год старше, удочерить ее никак не получается, вот ты о ней и заботишься… незаметно.
— Сильно незаметно?
Камилла засмеялась в голос:
— Линоров меня тоже спрашивал, почему ей самая сильная охрана назначена. Но я Евгению Алексеевичу объяснила…
— Что?
— Что нас ты и сам охранять можешь, а ее при себе все время держать вообще неприлично… Да не бери в голову, на самом деле все знают, что ты девиц из доброты своей защищаешь, многие думают, что в память о ком-то близком. У тебя была сестра?
— Племяшка…
— А ты мне никогда о семье ничего не рассказывал…
— Ну а ты и не спрашивала. Нет, я обязательно расскажу тебе — когда-нибудь, не сейчас…
— Потому и не спрашивала. Я тебя люблю такого, как ты есть, и мне неважно, кто у тебя были родители… и даже неважно, сколько ты заработал денег — Камилла хмыкнула, видимо повторив последнюю фразу про себя. — Деньги — это хорошо, конечно, чтобы заниматься интересным делом. А чтобы любить — они лишь помогают продемонстрировать любовь, подарками или еще чем. Но не больше. А чем ты собираешься демонстрировать любовь у супруге? — закончила она с привычным демонстративным ехидством.
— Я даже и не знаю… завод выстрою, по производству гуталина из изысканнейших мхов сибирской тундры.
— А мне остается лишь придумать, как этот гуталин из мха сделать… Спасибо, дорогой! Кстати, а какую фабрику-то Слава пускать затеял?
— Ммм… ты знаешь, а я забыл спросить.
— Старческий склероз. Придется мне тебя бросить — зачем мне склеротик? Не сразу, но лет через пятьдесят… Так что готовься!