"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
А вот во Владивостоке с планами было неважно. Матти для проектирования "больших судов" пригласил своего однокашника по университету, шведа, тоже судостроителя по специальности. Дальберг оказался очень хорошим инженером — но вот как строить сухогрузы-угольщики, он понятия не имел совсем. Зато очень хорошо разбирался с судовыми машинами, и сильно улучшил производство траулеров. Вместо кованного судового вала диаметром в четыре дюйма он применил стальные трубы диаметром в два. "Стандард Ойл" не только добычей и переработкой нефти занималась — у нее были и сталелитейные заводы: большую часть оборудования для ее добычи компания сама и производила. Среди прочего всего производила она и двухдюймовые стержни из легированной хромомолибденовой стали для буровых. Ну а Ульф применил их в качестве судовых валов, причем высверливая в них продольное отверстие — для облегчения и уменьшения биений.
Вот только сталь поставлялась двадцатифутовой длины и после изготовления валов оставался полутораметровый кусок. И "экономный" швед, видимо обратив внимание на мою "оружейную активность", начал из обрезков делать пушки. Дюймовые.
Конструкционно пушка копировала как раз винтовку Манлихера, разве что обойма в полпуда весом была на десять патронов. Гильзы Дальберг начал делать на закупленном у американцев заводике (который он же, на отсутствием других инженеров, и курировал), а снаряды — у себя, в механическом цехе судостроительного. Корпус снаряда свинчивался из трех деталек и двух медных поясков, взрыватель был тоже более чем примитивный: стандартный патронный капсюль с щепоткой пороха и ударник на шариковом "минометном" предохранителе с пружинкой. Да и заряд составлял всего двенадцать грамм тола — но при попадании в рыбачий баркас снаряд, как правило, делил судно на две неравные части: пуд мелких щепок и груду больших досок.
Конечно баркасы (из Сахалинского "конфиската") Ульф для испытаний брал поплоше, но все равно результат впечатлял. Причем вся его "пушка" весила всего два пуда, а отстрелять полную обойму удавалось секунд за тридцать. С Хочкиссовского пулеметного станка.
Однако главными достижениями на ниве индустриализации Дальнего Востока стали "Благовещенский завод сельскохозяйственных машин" и "Кивдинский химический завод". В Благовещенске начали выпускаться мини-трактора (моторы и коробки передач шли с моих европейских заводов). Правда, "трактором" изделие можно было назвать с натяжкой — машина больше напоминала мотоблок на колесиках от мотороллера, но по нынешним временам — вполне себе "трактор", шестисильный… Да и делались они не сами по себе, а с косилками и прицепными тележками. В междуречье Биры и Биджана трава росла густая, коси — не хочу, а если захотеть, то можно очень много скота прокормить. Коров массово везли из Америки, а кормильцев оных — из центральных губерний. Зима оказалась не очень сытной и четырнадцать тысяч крестьянских семей согласились на мою программу переселения. Полсотни деревень были уже заложены, еще сотню следовало выстроить за лето — так что времени на сельхозработы у переселенцев было немного.
Что же до завода на Кивде, то он "получился" почти что случайно. Место там было хорошее — уголь (хоть и бурый) местами вообще на поверхности лежал, и места эти мне "подарил" еще Гродеков. До Буреи от копей было всего вёрст пять. Вот только до Буреи до Благовещенска было вёрст двести вверх по Амуру, а до Хабаровска — вниз, но уже шестьсот, так что "на топливо" уголь возить было очень накладно. Однако Камилла, узнав об этом, предложила забавное решение: на месте выстроить завод по переработке угля в что-то более компактное и более полезное. Реакторы для изготовления этого "полезного" за зиму были изготовлены американцами, а в мае, когда их удалось довезти по Амуру до Буреи, они были быстренько установлены и приступили к работе. Коксовые же батареи американцы выстроили и запустили еще в апреле, так что все необходимое для "приёма" реакторов было готово заранее. Включая углекопов: Субботич внял моей просьбе и японцев-браконьеров с Сахалина отправлял теперь на вновьучрежденную "Кивдинскую каторгу".
Жизнь — она гораздо проще "высоких мечт": я думал о каких-то технологиях "ожижения угля" (о которых слышал в далекой юности), а реакторы оказались всего лишь хитрыми дистилляторами и ректификационными колоннами. Угля добывалось очень много, а из тонны этого угля реакторы выдавали литров триста обычной (грязной) воды и килограмм двести угольной смолы. И килограмм четыреста собственно кокса — только какого-то мелкого и невзрачного. Половина этого кокса тут же в батареях и сжигалась, а вот из смолы по Камиллиной технологии получалось литров двадцать пять плохонького бензина и литров сорок чего-то, похожего на солярку (правда, как показали опыты, с очень высоким цетановым числом). А еще — литров сто мазута, из-за которого-то все и затевалось. Что же до кокса — то из него лепили брикеты, которые продавались в городах по цене чуть ли не дешевле дров.
Попутно с завода выходило тонны три азотной кислоты: аммиак тут же весь на это и тратился. Затем — нафталин, фенол, еще какая-то гадость… Вздохнув, я направил Роджерсу телеграмму с дополнительным заказом на рельсы: дотянуть железную дорогу до Кивды.
Безобразов встретил меня в Самаре, где я собирался пересесть на поезд в сторону Царицына, прямо на вокзале встретил. Было видно, что сказанное ему мною в Порт-Артуре он обдумал, а теперь хотел получить подтверждения или опровержения своих выводов. Очень хотел, даже отправился со мной в Тамбов, где меня ждала следующая пересадка — чтобы поговорить по дороге, не теряя времени.
— Александр Владимирович, по вашему выходит, что сейчас никаких новых работ в концессии начинать нельзя?
— Я своего мнения не изменил, любые новые работы пойдут лишь во вред.
— И ничего сделать нельзя по вашему? Я имею в виду, если император все же такие работы одобрит?
— Почему нельзя, можно. Можно, в конце концов, и войну с Японией выиграть. Российская армия этого сделать не сможет, я вам уже говорил, но я сам смешать японцев с дерьмом смог бы без особых даже хлопот. Вот только смысла нет в этом никакого.
— Позвольте поинтересоваться почему?
— Если бы царь хотел победы в войне, то уже сейчас бы направил на Дальний Восток сотню тысяч солдат, причем лучших, да и вооружил бы их до зубов. Но ничего такого мы не наблюдаем…
— Смеётесь? В бюджете денег нет!
— В прошлом году только на нужды Двора ушло восемьдесят миллионов. Еще почти двадцать Витте украл…
— Вы соображаете, что говорите?
— Соображаю. Вячеславу Константиновичу собранные моей службой безопасности документы насчет Витте были переданы, он, насколько я знаю, Императору уже доклад сделал.
— И что получилось? — гнев Безобразова подостыл.
— А ничего. Император Витте в отставку отправил — но наворованное ему оставил: он же во французских банках деньги держит. Французы намекнули, что царю своевольничать не позволят — и в Японии об этом тоже известно, поэтому Императора нашего уважать там просто не могут. Сейчас японцы потребуют, чтобы Россия прекратила любые действия, в том числе и торговые, в Корее. И мне кажется, что Николай заранее готов этот безобразный ультиматум принять: французам-то он уступил. Поэтому лично я побеждать японцев не буду, хотя и могу это сделать. Зачем мне это? Ну, разобью я японцев, а на переговорах — причем с какой-нибудь Британией, не с Японией даже — эта победа станет поражением. И никто мне затрат возмещать не будет.
— Если вы поспособствуете победе, то, убеждён, Император деньги потраченные вернет…
— Боюсь, вы меня неправильно поняли. Деньги для меня не главное, мне важны полученные результаты. Я родился не в России, и вырос очень от нее далеко, так что для меня русский царь — что-то вроде, скажем, британского премьер-министра. Но в Британии, если премьер-министр действует не на пользу стране, его меняют. А в России… Я готов очень многое сделать на пользу России — но при условии, что никто все сделанное мною, простите за прямоту, не просрёт. В интересах, скажем, Франции. Или еще кого-то постороннего. Так вот, если Император сдаст Корею — и концессию — японцам, то для меня это будет знаком, что что бы я не сделал для России, всё это будет рано или поздно просрано. Причём — скорее рано чем поздно. Так зачем стараться?