"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Впрочем, польза от экспериментов с "менее высокотехнологичными" моторами была: "отходом исследовательского процесса" стал стальной одноцилиндровый моторчик на семьдесят пять кубиков мощностью почти в две лошадиные силы. С чугунной гильзой цилиндра, весом килограмм в десять — и ставший основой небольшого и недорогого мотоцикла. Эти моторчики должны были выпускаться на новом заводе, который по старой памяти начал строиться в Коврове. Сами же мотоциклы планировалось выпускать в Филадельфии: там и с сырьем попроще, и шины подходящие Дэнлоп выпускал.
Начать производство на обоих заводах планировалось в начале осени, и я очень надеялся, что инженеры, ответственные за строительство заводов, с делом справятся. Потому что самому заниматься этим вдруг стало некогда…
  
Глава 24
 
Николай Андреевич Малинин был человеком скромным и даже, в некоторой степени, богобоязненным. Во всяком случае жизнь он вёл не разгульную, да и работал больше за совесть, чем за страх. Труд же его был тяжёлым, и — что говорить — довольно неприятным для большинства людей, но Николай Андреевич относился к нему уважительно: ведь кто-то и тут должен работать. А уж коли судьба именно его сюда направила — то так тому и быть.
Вот это уважительное отношение к работе и нравилось начальству. Поэтому и вниманием Николай Андреевич обижен не был, да и чинами его не обходили. Сверх меры, да до выслуги — нет, этого не было, а если срок вышел да нареканий не имеется, так почему бы и не поощрить работника?
Поощрения — поощрениями, но своё мнение о начальстве Николай Андреевич имел. Хотя и старался держать его при себе — не потому, что боялся этого самого начальства, а потому что понимал: мнение сие вполне может оказаться ошибочным, ведь оттуда, сверху, видны многие вещи, снизу недоступные, а потому и суждения о распоряжениях могут оказаться неверными. Вот, например, последнее…
Начать с того, что никогда еще за все время работы он никогда не получал от начальства столь подробной инструкции: пойти туда-то, открыть то-то и взять перечисленное ниже. Обычно указания были куда как более общими. Но — главное — в них никогда не отмечалось, что после выполнения задачи всё прочее решать будет какой-то шпак, а сейчас ему, полковнику жандармерии сам министр особо оговаривал, что после изъятия определенных бумаг и непременного ареста лично подозреваемого всеми прочими действиями губернской жандармерии будет руководить какой-то приезжий купчишка. Ну да, купчишка не из последних, но всё же!
Николай Андреевич с указанием Вячеслава Константиновича был не согласен категорически, но полковник Малинин выполнил приказ министра фон Плеве буквально — и теперь, сидя в уютном автомобиле, лишний раз хвалил себя (и про себя) за проявленную сдержанность. Тем более похвальную, что купчина-то оказался не матёрым промышленником, коих полковнику за время работы удалось повстречать немало, а вообще юнцом…
Вот только сейчас в глазах этого юнца жандарму вместе с какой-то смешинкой привиделась и житейская мудрость, свойственная людям гораздо более взрослым. Хотя вопрос, заданный ему как бы мимоходом, оказался весьма неожиданным:
— А Вы, полковник, читали Энгельса? Или Маркса — тех самых, и последствиями идей которых так усиленно боретесь?
— Доводилось… отрывками, конечно.
— А надо бы Вам повнимательнее к этой писанине отнестись. Сейчас поясню, — добавил он, поворачивая какие-то рычаги автомобиля. — Насчёт писанины. Видите ли, полковник, эти студиоузы, начитавшись всякой зарубежной дряни, мнят себя героями — и в таковом качестве готовы на любую гадость. Министра вон убили… а пресекли мы подобных деяний уже как бы не сотни. Проблема в том, что мы одних пресекаем, а другие, на первых глядя, тоже хотят в герои пойти. И при таком раскладе этих "героев" всяко будет получаться слишком много, чтобы за всеми уследить.
— И что же вы предлагаете? Казнить их сразу?
— Ну зачем же сразу-то? Даже хуже будет. Эти, извините за грубое слово, романтики и на смерть готовы. Не понимают, что смерть — это уже навсегда. Ну идиоты, однако в этом возрасте большинство людей идиотами выглядят. Да таковым и являются, что уж говорить. Но всё же выглядеть хотят именно героями. Это я к чему… извините великодушно, я на секундочку, — и молодой человек выскочил, чтобы купить у разносчика газету.
 
— Почитаю в дороге, мне ещё долго в поезде ехать, а газеты враз раскупают, — пояснил он. — Но вернувшись к героям, отмечу, что как раз идиотами они выглядеть-то и не хотят. В герои-то каждый горазд, а вот в клоуны… Вы почитайте Энгельса того же, Маркса, я распоряжусь вам переводы верные прислать. Не из любопытства почитайте, а по делу. Ведь эти, извините за бранное слово, социалисты, прямо пишут: народам России жить на Земле не нужно, а нужно их уничтожить. Нас, стало быть, уничтожить, русских, татар, грузинов и прочих калмыков — и всё потому, что народ наш дик, настолько дик, что никак не желает кормить всяких зарубежных банкиров. И моё мнение — вот эти писульки идейных отцов нынешних марксистов следует не просто запрещать, а, напротив, публиковать во всех газетах. С соответствующими разъяснениями, конечно. Тогда в народе само слово "социалист" станет синонимом "душегуба", что уже хорошо. Но — мало, нужно вдобавок кампанию провести, выставляющую отечественных идиотов-социалистов именно идиотами. Ведь сами знаете, большинство же из них не злыдни, а как раз идиоты и есть.
— Забавная точка зрения…
— Наверное. Но она работающая. Я ведь и сам не старик, знаю — нет страшнее для молодого человека и обиднее случая, чем идиотом прослыть. А посему опять рекомендую, настойчиво рекомендую: и сами почитайте социалистов этих, и для сотрудников правильные материалы подготовьте. А ежели допрос социалиста случится, не стращайте его. Напротив, жалейте и высмеивайте. Причем жалейте его как жалеют дурачка деревенского — впрочем, без мягкости. Виноват — отвечай. По дурости виноват — твоё горе, все равно отвечай. Я как раз хотел об этом и рассказать. Кстати, мне до поезда еще часа два ждать, если чаем напоите — я вам столько примеров забавных и поучительных расскажу! Желаете выслушать?
После того как не стало деда, моё положение "в обществе" претерпело существенные изменения. Главным образом потому, что теперь мне стало просто "не за кого прятаться", и до ширнармасс дошло наконец, что некто А. Волков на самом деле очень богатенький буратина. Суммарно мое состояние оценивалось приблизительно в двести с лишним миллионов, и возникла масса желающих поделиться с собой моими капиталами.
Пока что прямых попыток отъёма собственности не случалось, но "намёки" уже звучали. И я предпочёл к таким намёкам отнестись со всей серьёзностью. В Саратовской губернии Мещерский попытки наезда пресекал довольно жёстко — всё же ему, как губернатору, от меня пользы было гораздо больше: я и школы строил, и народ "успокаивал" регулярными подкормками. А князю Мещерскому выгоды политические были важнее шкурно-финансовых. Вдобавок Борис Борисович человеком и сам был сильно небедным, так что если что и брал, то отнюдь не с меня. Мелкие же "любезности" типа УАЗика (получившего, наконец, личное имя "Чайка") и он, и я воспринимали как обычную производственную необходимость. Борис Борисович даже оформил "козлика" не как личную, а как губернскую собственность. Сменивший Мещерского Энгельгардт "традицию поддержал" — благодаря пояснениям Бориса Борисовича, который "на общественных началах" уже продолжал "нести знания в массы", курируя народное образование на Саратовщине.
Но в других губерниях народ ещё не понял, что я "делиться" не собираюсь. Я вполне был согласен в Тамбове платить "квартирный" налог (хотя по закону жилье для фабрично-заводских рабочих им и не облагалось) — всё же у меня рабочие жили не в казармах, а именно в квартирах. Да и сумма двести восемьдесят рублей в год была вообще неощутимой. Но вот когда Иван Александрович Гуаданини — городской Голова Тамбова — возжелал подарить своему сыну Юре тридцать процентов акций вновь учреждённого (им, конечно же) "Тамбовского металлического завода", причем всего лишь за возможность приобретения лежащего за Тимофеевским заводом пустыря в шесть десятин, мне это не понравилось. Причем больше всего не понравилось, что желание свое Глава высказал даже не намёком, а нагло ухмыляясь мне в лицо: