"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Снова началась "гонка со временем", и я, наконец, снова ощутил интерес к жизни: впереди — настоящая работа. И дедлайн снова буквально воспринимать нужно: проигрыш в гонке — это смерть очень многих людей. Но в тот раз было тяжелее — и я все же победил! А теперь все проще: и телефон есть, и даже самолет. До Саратова — всего два часа лету, так что время терять не будем.
Виталий Филипп выслушал меня молча. За всю мою пятнадцатиминутную речь он лишь пару раз кивнул головой. А когда я закончил, он встал из-за стола и, с какой-то печалью во взгляде, сообщил:
— Александр Владимирович, тут мы сейчас буквально добираем остатки из всех трех карьеров. Если Камилла Григорьевна не успела бы выкупить месторождения под Воронежем, то завод уже год как пришлось бы останавливать — но возить-то пирит приходится чугункой, и увеличить перевозки мы не в состоянии. Наша потребность — двести вагонов в сутки, а дорога пропускает всего тридцать — остальное за навигацию возим по Воронежу, Дону и Волге баржами. Вы что, не в курсе, что наша Волжско-Донская дорога десять составов в сутки пирита перевозит? И там тоже увеличить объемы нельзя по Воронежу большие суда не пустишь, там и "сухогрузы" по осени с трудом плавают. Вдобавок, на зиму один из двух реакторов было решено на ремонт поставить, и под это и запас был меньший создан. Я все понимаю, но увеличить выработку просто невозможно.
— И что же теперь делать?
Валера, видя мою растерянную физиономию, решил подсластить пилюлю:
— Вообще-то я уже составил проект строительства еще одного завода. Потребность в кислоте очень велика, мы не зря три года как удвоили производство — но все равно ее не хватает. А тут расширяться, вы сами видите, смысла особого нет, так что проект как раз для Воронежа и готовился: там можно завод раза в три мощнее ставить, сырья хватит лет на пятьдесят. Весь завод, конечно, сразу не построишь — но если начать строительство прямо сейчас и успеть фундаменты до морозов поставить, то в мае, думаю, первую линию запустить удастся.
— В мае только?
— Если повезет, конечно: нынче все заводы изрядно загружены, заказ оборудования могут и не сразу принять. Но есть еще возможный выход: для гидролиза нам же и соляная кислота подойдет. А в Воронеже летом, я слышал, новую электростанцию пустили. Камилла Григорьевна ведь делала уже кислоту электролизом?
— Заводы загружены… а для гидролизных заводов ведь тоже нужно оборудование заказывать?
— Пожалуй… но у нас его делать просто некому. Но как дела у шведов обстоят — я просто не в курсе. А у немцев — сейчас и пытаться не стоит, я вот год ждал, пока лишь для ремонта оборудование заказать смогу…
Последующие две недели суеты прояснили весьма печальную картину: увеличить производство кормовых дрожжей получится хорошо если к середине следующего лета. Но скорее всего и это будет очень оптимистической оценкой: твердое согласие на изготовление всего лишь одного вида оборудования было получено у единственной австрийской фирмы. Промышленность Европы, как оказалось, переживала бурный рост, и большая часть мощностей была давно занята на годы вперед. Австрийцы же, в итоге, приняли заказ на поставку нам кислотостойких насосов, но — лишь на условиях выплаты пятидесятипроцентного аванса за девять месяцев до самой поставки.
Попытки же решить проблему "с другой стороны" — закупкой кормов за рубежом — тоже особым успехом не увенчались. В США удалось купить около ста тысяч тонн кукурузы и тридцать — ячменя. С трудом удалось: большая часть зерна была законтрактована еще летом и пришлось прилично поднять закупочные цены, чтобы заинтересовать зернотрейдеров — и свободные деньги быстро закончились.
Девять миллионов пудов — это много. Точнее — лучше, чем вообще ничего: по совершенно "голодным" нормам Российского министерства сельского хозяйств на человека считалось минимально необходимым количеством тринадцать пудов. То есть у меня получится прокормить впроголодь еще шестьсот пятьдесят тысяч человек. Тоже немало.
 
Еще столько же, а может и больше получится прокормить рыбой, почти столько же — курятиной, молоком и яйцами с многочисленных моих птицефабрик. Всего — миллиона два народу. Дофига. Скотину, конечно, жалко — ну да новая вырастет…
Слегка успокоившись, я сидел дома, на кухне конечно же, поедая все те же пирожки. Рядом хлопотала Дарья — постаревшая, но все такая же шебутная. Прикидывая в уме, как распределять продукты среди голодающих, я слушал ее рассказы о том, как в деревне теперь живет Димка, ставший председателем самого большого колхоза, какая Оленька выросла красавица и какой у нее теперь муж… Откусив очередной пирог, я почувствовал вкус грибов, тушеных в молоке. Пирога, который, как сказала Камилла, Дарья придумала специально для Мышки.
Встав, я направился в комнату жены. С того самого дня, как Мышки не стало, я ни разу в ее комнату не заходил — только Дарья в ней поддерживала порядок. А теперь почувствовал, что это надо сделать…
Комната выглядела так, как будто Мышка недавно куда-то вышла ненадолго. Даже на столе все еще лежал какой-то открытый посередине отчет. Я медленно прошел по комнате — нет, все же запах был другой, нежилой. Нет у комнаты больше хозяйки, и никогда Мышка свой отчет не допишет. Я подошел к столу и закрыл папку с бумагами. Только вот вроде написано это совсем другой рукой?
Сев в кресло, я снова открыл папку.
"Мария Иннокеньевна" — было написано на первой странице рукой Водянинова, — "я счел нужным на всякий случай подготовить записку, по выводам из которой которых Александр Владимирович несомненно сумеет извлечь изрядную пользу. Однако чтобы записка моя не была голословной, я попрошу Вас приготовить, если изыщете подходящее время, следующие сводные отчеты за прошедшие годы…"
Далее шел на полстраницы перечень каких-то бухгалтерских форм, напротив половины из которых были проставлены — вероятно уже Мышкой — крестики.
Перелистнув страницу, я начал читать собственно записку, озаглавленную как "Записка о текущем состоянии дел и будущем их изменении":
"Не сомневаясь более в целях Ваших," — читал я, — "думаю, что и результаты усилий приложенных будут Вам весьма небезынтересны. Признаться, оные оказались столь поразительны, что утвердиться в выводах своих я окончательно сумел лишь нынче, по истечение трех лет.
Усилиями Вашими в голодные одна тысяча девятьсот первый и второй годы были спасены душ христианских (равно как и магометанских и калмыцких) общим числом до трех с половиной мильенов, если не более. Сие есть лишь внешнее отражение ваших благородных порывов в суетный мир, но, как любое действо, деяние ваше имеет и иную сторону. Почему я, нимало не думая, что мысли ваши имеют дурное направление, счел возможным на сторону эту указать.
Нынче в предприятиях Ваших в работах заняты в определенной степени людей до семидесяти пяти тысяч, и число их возрастает. И усилиями Вашими каждый крестьянин в состоянии отныне прокормить не исключительно себя с семейством, но и до десяти человек сверх того. И тут проявляется первая сторона ваших, несомненно Богоугодных, деяний: отныне в России три четверти мильена народу будут жить сыто. Но что будет с остальными как бы не тремя милльенами, милостью Вашей и Божьей не покинувших бренный мир?
Понимаю, что о таком и думать грешно, но без особого призрения выходят сии мильены людьми лишними, поскольку прокормиться с земли им возможности не будет, и единственной их останется судьбой — объедать и без того недоедающую родню. Каковой не будет выбора иного, как отправляться в переселение в земли Сибирские и Киргизские, где, как известно, из дюжины хозяйств крестьянских приживается разве что одно, и из прочих семь изничтожаются голодом и холодом, остальные же четыре, с потерей детей обращаются в бродяг и так же гибнут, частью становясь на путь разбойный и неся зло иным людям.
Чтобы скрытое в Вашем добродеянии зло не восторжествовало, мы — так как и я сам изрядно посодействовал в делах Ваших, и иные инженеры — вместе должны и далее ответственность за содеянное держать. И дать спасенным сохранить не только тело, но и души. Для чего — и видится мне сие по силам нашим — и далее добродеяния не прекращать, что, по разумению моему, и в ваши намерения входит.