"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
Ну а нам с Мышкой оставалось лишь добывать деньги на все эти проекты. Банковская деятельность моей жены к сентябрю принесла весьма ощутимые плоды: после того, как она прибрала к рукам и Ирбитский банк, я мог в любой момент получить кредит под свои занятия в размере до двадцати миллионов рублей. Было не нужно — но сама возможность в нужный момент воспользоваться серьезными деньгами радовала. Пока же кредиты раздавала Мышка — и нынешние пять процентов годовых обеспечивали "Городскому банку" почти два миллиона чистого дохода в год: ведь раздавала жена под процент мои деньги. Истратить полтора миллиона рублей в сутки я просто не успевал.
Не успевал, хотя и очень старался: если Мышка "брала банки", то я увлекся заводами. Сильно увлекся, в результате чего в Царицыне к сентябрю осталось всего четыре лесопильных завода — кроме Максимовых и Голдобиных от моего "недружелюбного поглощения" удалось отвертеться лишь братьям Федору и Федору Дедушенко, объединившим свои заводы в Ельшанке и самом Царицыне, да лесопилке Бауэров в Сарепте. Затейниками оказались братья Федоры — как и их отец, назвавший их такими именами (правда старший писался "через ферт" — то есть обычную букву ф, а второй — "через фиту" — и имена эти, по церковным правилам, считались разными) — и, когда я пришел "с предложением, от которого невозможно отказаться", они возможность отказаться все же нашли: объединившись, они смогли взять кредиты (причем каждый — под гарантию брата) в Волжско-Камском банке и избежать банкротства. Сарепта же мне была совершенно неинтересна: лесопилка в основном работала на внутренний, Сарептский, рынок — а эти сектанты покупали лес только "у своих".
Впрочем, крупные лесопилки я скупал в основном ради приписанных им лесных дач — участков, выделенных под рубку леса, что обеспечивало Камиллу ценным сырьем. А несколько мелких, дачами не владеющих, я приобрел "для кучи" — чтобы не мешали мне сбивать цены на лес, доставляемый в Царицын независимыми владельцами лесных угодий. Дешевый же лес позволял мне и на рынке сбивать цены на пиломатериалы, из-за чего разорялись лесоперерабатывающие заводы в других городах — так что уже и в Саратове "чужих" лесопилок осталось не более десятка.
Впрочем, "брал" я не только заводы. Саша Ионов еще с прошлого года фактически возглавил мое "пароходство", а с апреля третьего года — официально стал его директором: все же управлять компанией с пятью сотнями судов куда как престижней (да и выгоднее), чем "пароходством" из двух небольших буксиров. Сейчас же работы ему прибавилось настолько, что только в Царицыне "дирекция пароходства Волкова" насчитывала более полусотни человек. Оно и понятно: сильно упрощенная (и исключительно речная) одномоторная версия "Амазонок" выпускалась (под серийным названием "Волгарь") Борисом Силиным в количествах по две штуки в день, а производство "Сухогрузов" закончилось судном под номером шестьсот восемьдесят. Впрочем, закончилось лишь в Царицыне, Сарпинский цех продолжал выпускать их (слегка модернизированные) для Дона, спуская на воду новый кораблик каждый божий день кроме воскресений.
Чтобы обеспечить флот командами, в Царицыне была открыта "школа специалистов Речфлота", в которой готовили мотористов и капитанов-речников. Одновременно в ней обучалось пятьсот человек, и для нее пришлось построить сразу три здания (включая отдельный "мотороремонтный" корпус). Зато мотористов теперь хватало не только речникам, и если раньше мальчишки-мотористы знали лишь как запустить или остановить мотор, то теперь они же, разве что чуть повзрослевшие и обученные, могли на ходу и мотор перебрать. Причем — любой из использующихся у меня судовых моторов (кроме, разве что, турбин морских судов).
Мотористов-турбинщиков готовил в Калуге Гаврилов. А капитанов вербовал Мухонин — через какого-то очередного своего приятеля в канцелярии военно-морского флота он приглашал мичманов-отставников. Их оказалось на удивление много: если за десять лет службы мичман не получал повышение, то его с флота выгоняли — и сейчас таких "капитанов-мичманов" у меня работало более сотни человек. Не всем, конечно, доставались океанские лайнеры…
Все были при деле. И только мы с Мышкой в основном считали. Деньги, заводы, людей… Вроде бы должно хватить на "отмену революции".
Десятого октября в Царицын приехал Михайловский и я познакомился, наконец, со знаменитым писателем. Николай Георгиевич был просто в восторге от "новой техники", ведь ему действительно удалось практически закончить дорогу до Ирбита: вся трасса была уже проложена, отсыпана большая часть насыпи и сейчас рельсы укладывались со скоростью три километра в сутки — то есть первый тепловоз почти наверняка пройдет по новой трассе уже в ноябре. Тепловоз его тоже поразил: сутки локомотив таскает вагоны и ни разу не останавливается на долив воды или погрузку угля. Но это он еще не видел монстра, который Илья для широкой колеи доделывал.
Вообще-то Михайловский приехал исключительно по делу: было необходимо решить вопросы по станционному хозяйству в Ирбите (что было просто) и Троицком (что было гораздо сложнее из-за "козней" руководства Транссиба), но после обсуждения рабочих вопросов мы все же разговорились и на общие темы. И, среди прочего, говорили и о Маньчжурии, где Николай Георгиевич был не так давно.
Транссиб уже полностью запустили, только вот через Байкал летом вагоны паромом возили, а зимой — по льду. Причем по льду возили на конной тяге: паровозы были слишком тяжелые. И именно поэтому еще в сентябре Илья со своим первым харьковским "творением" — четырехсотсильным дизельным локомотивом для широкой колеи весом всего в десять тонн — отправился в Петербург, в министерство путей сообщения. У этого трехосного "маневрового тепловозика" путейцы нашли лишь один недостаток: он был один, в смысле количества. И если он сломается посреди Байкала… Так что Илья сидел безвылазно в Харькове, где делалось еще два таких же локомотива.
Ночью, после встречи с Михайловским, Мышка, положив голову мне на грудь, неожиданно сказала:
— Ты готовишься к войне с Японией. С самого первого дня, как ты тут оказался, к ней готовишься… Все эти заводы, все, что ты делаешь — ты делаешь чтобы победить в войне. Почему ты только про нее думаешь?
— Нет, дорогая. Я не к войне готовлюсь, а к счастливой жизни для всех. К сожалению, иногда счастливой жизни мешают войны. Не с Японией, а вообще. И я просто знаю, что если мы, вся Россия, будет достаточно сильной, то враги на Россию не нападут — а это одна из важнейших составляющих счастья. Сейчас же, оказалось, на нас хочет напасть именно Япония — и то, что я к этой войне… мы, Россия, к этой войне благодаря мне, тебе, всем нам оказалась готова — это значит, что в России будет меньше горя. Меньше убитых, раненых, меньше вдов и сирот. Но это — лишь маленькая часть того, что мы делаем. Разве большие урожаи — это подготовка к войне? Это подготовка к миру, где все люди будут сыты, одеты и обуты.
— Ты поедешь на войну?
— Нет. В смысле — сам воевать я не буду. Я не солдат и не полководец. Я — инженер. Но ты, наверное, все же правильно спросила: мне, как инженеру, нужно все же быть поближе к войне — чтобы лучше помочь солдатам и полководцам. А на войну поедет Юрьев со своим институтом.
— Я могу что-то еще сделать, чтобы тебе помочь? Я хочу поехать с тобой…
— Да, можешь. Только тебе туда ехать не надо. Ты же английский язык знаешь?
— Нет, только немецкий. Но я выучу, если нужно.
— Давай завтра поговорим, поздно уже. У меня кое-какие мысли есть, но мне их еще немного подумать надо…
— Спи, завтра подумаешь.
— Спокойной ночи!
Ночью мне снились почему-то французские трактора, везущие куда-то пушки по заснеженной степи, Поль Барро, сидящий рядом со мной в кресле напротив огромного плазменного телевизора и объясняющий, почему блондинке, вещающей с экрана, нельзя верить…