Черный воздух. Лучшие рассказы
К тому времени, как к памятнику подкатил пикап с невысокой, коренастой девушкой за рулем, других желающих осмотреть гробницу так и не появилось. Лет двадцати пяти, в «левисах» и красной ветровке, экскурсовод отперла калитку в ограде, окружавшей курган, поздоровалась с Фрэнком и проводила его по дорожке, усыпанной гравием, к входу, устроенному в южном склоне. Тут им пришлось, опустившись на четвереньки, проползти футов тридцать подземным ходом в три фута высотой.
– Во время зимнего солнцестояния заходящее солнце опускается за горизонт прямо напротив входа, освещая заднюю стену главной камеры, – оглянувшись, пояснила экскурсовод.
Ее «левисы» были новенькими, будто только что из магазина.
Главная камера гробницы поражала высотой свода.
– Ого, – выдохнул Фрэнк, выпрямившись и оглядевшись вокруг.
– Да, велика, – согласилась экскурсовод и принялась небрежно, по-домашнему, рассказывать о гробнице.
Стенами ей служили плиты вездесущего песчаника, вход обрамляли несколько чудовищных каменных монолитов. И – вот неожиданность: в двенадцатом веке (спустя четыре тысячи лет после постройки!) в гробницу вломился отряд скандинавских мореплавателей. Моряки просидели внутри трое суток, пережидая шторм, а ради времяпровождения вырезали на стенах руны, надписи, благодаря чему об этой истории и стало известно.
– «Счастлив тот, кто находит великие сокровища», – перевела девушка, указывая на строки. – А вот здесь: «Нет в мире женщины прекраснее Ингрид».
– Шутите?
– Так здесь написано. А вот сюда поглядите: тут и рисунки есть.
С этим экскурсовод указала на три изящные линейные фигурки, по всей вероятности, высеченные в камне лезвиями топоров – моржа, нарвала и дракона. Всех трех зверей Фрэнк уже видел в керкуоллских магазинах, вычеканенных из серебра – хочешь, в ухе носи, а хочешь, на шее.
– Просто прекрасно, – сказал он.
– Верный глаз был у этого викинга.
Зверей Фрэнк разглядывал долго, а после еще раз обошел камеру, чтобы взглянуть на руны. Многозначительный алфавит – угловатый, суровый… Экскурсовод, по всему судя, никуда не спешила и на вопросы отвечала весьма обстоятельно. Экскурсоводом она работала в летнее время, а зимой шила килты и свитера. Да, зимы темны, но не слишком-то холодны. Средняя годовая температура – около тридцати.
– Здесь так тепло?
– Да. Гольфстрим, понимаете? Оттого и в Британии настолько тепло, и, кстати сказать, в Норвегии.
В Британии так тепло…
– Понимаю, – осторожно согласился Фрэнк.
Оказавшись снаружи, он заморгал, сощурился в лучах яркого солнца, не так давно миновавшего зенит. Он только что вышел из гробницы, построенной пять тысячелетий назад. Внизу, у озера, виднелись стоячие камни обоих кромлехов. Нет в мире женщины прекраснее Ингрид… Отсюда Круг Бродгара казался кольцом черных точек близ серебристой глади воды. Еще один мемориал, только о чем он должен был напоминать, давным-давно позабыто. О великом вожде; о смерти одного года и рождении следующего; о луне, солнце и планетах вокруг или о чем-то ином, куда проще? «Вот они, мы», – чем плохо?
Судя по солнцу, до вечера было еще далеко, и потому Фрэнк здорово удивился, взглянув на часы. Как, уже шесть? Потрясающе. Да это ведь все равно, что его процедуры! Только лучше: свежий воздух, солнце, ветер… Что, если лето проводить на Оркнеях, а зиму на Фолклендах – там, говорят, почти то же самое?
Снова доехав до Керкуолла, он поужинал в ресторане отеля. Официантка, рослая, симпатичная женщина лет сорока, спросила, откуда он, а Фрэнк расспросил ее, когда ждать наплыва туристов (в июле), сколько в Керкуолле жителей (наверное, тысяч с десять) и чем она занимается в зимнее время (счетоводством). Ужин состоял из поджаренных гребешков и бокала белого вина. Покончив с едой, Фрэнк вернулся в «сьерру» и развернул карту. Ночевать он предпочел бы в машине, но укромного места для стоянки пока присмотреть не успел.
Северо-западная оконечность Мейнленда выглядела весьма многообещающе, и потому он вновь пересек остров, еще раз миновав Стеннесс и Бродгар. Камни Бродгара чернели над западным горизонтом, окаймленные оранжевым, розовым, белым и пурпуром.
В самом северо-западном уголке острова, на мысу Баккой, обнаружилась небольшая автостоянка, совершенно безлюдная поздним вечером. Великолепно. От подножия мыса тянулась вдаль перемычка, низинка, в этот час залитая приливом, а в сотне ярдов за ней возвышался островок под названием Бро-оф-Берсей, плоская глыба песчаника, наклоненная к западу так, что со стоянки ее вершина была видна целиком. У ближнего берега островка среди зеленой травы темнели руины и домик музея, а на западной его оконечности имелся небольшой маяк. Определенно, завтра на все это стоило взглянуть поближе.
К югу от мыса западный берег острова плавной дугой изгибался назад, образуя широкую, открытую всем ветрам бухту. За бухтой виднелись прекрасно сохранившиеся развалины дворца шестнадцатого века. Заканчивалась бухта утесом под названием Марвик-Хед, а на вершине утеса стояла башня, с виду похожая на еще один брох, но оказавшаяся, как гласил текст путеводителя, Мемориалом Китченера. Именно здесь, невдалеке от берега, в 1916-м, подорвавшись на мине, затонул крейсер королевского флота «Хэмпшир», а с ним погибли в воде шестьсот человек, включая Китченера.
Как странно было все это видеть… Еще пару недель (а будто бы пару лет) назад Фрэнк читал о том, что немецкие солдаты на передовой, узнав о гибели Китченера, от радости принялись звонить в колокола, колотить о сковороды и котелки, и этот звон разнесся вдоль немецких траншей от бельгийского берега до швейцарской границы.
Развернув спальный мешок и пенковый коврик в багажном отсеке, он лег спать. Для освещения у него имелась с собою свеча, однако читать не хотелось. Внизу грохотал прибой. За окном еще не совсем стемнело: вечерние сумерки северного лета оказались на удивление долгими. Солнце словно бы не опускалось, а скользило направо, и тут Фрэнк вдруг понял, каково в середине лета за полярным кругом: склоняясь вправо, солнце касается северного горизонта и снова полого поднимается в небеса. Определенно, ему нужно туда, на Крайний Север!
Машина слегка покачивалась под порывами ветра. Ветер не утихал весь день, а вполне вероятно, вообще никогда – оттого и деревья здесь, на островах, не растут. Лежа на спине, Фрэнк глядел в потолок. Палатка из машины вышла прекрасная: ровный пол, никаких тебе течей… Засыпая, Фрэнк снова представил себе окопное торжество, праздник шириной в милю и тысячу миль в длину.
Проснулся он на рассвете, незадолго до пяти утра. Его тень и тень от машины тянулись вдаль, в сторону бро, по-прежнему остававшегося островом, так как перешеек вновь оказался под водой. Очевидно, он обнажается только в отлив, часа этак на два.
Позавтракав в машине, Фрэнк решил не дожидаться отлива и поехал на юг, вокруг бухты Берсей, мимо Марвик-Хед, к бухте Скайл. Утро выдалось тихим, спокойным, однополосная дорога принадлежала ему одному. Вокруг зеленели пастбища, из труб фермерских домиков поднимался, тянулся к востоку дым. Домики все как один были белыми, крытыми шифером, с двумя белыми дымоходами справа и слева. Невдалеке от дороги и в глубине пастбищ виднелись развалины точно таких же домиков.
На следующей стоянке обнаружилось пять-шесть машин. Среди высокой травы у берега бухты виднелась тропинка, ведущая к югу. Пройдя ею около мили вдоль берега, Фрэнк миновал большой, похоже, до сих пор обитаемый особняк девятнадцатого века. Чуть дальше, у южного края бухты, впереди показалась невысокая волноотбойная стенка из серого бетона, небольшое современное здание и какие-то ямы среди прибрежной травы. На вид – ямы как ямы, однако ноги сами собой ускорили шаг, направляясь к группе, сгрудившейся вокруг человека в твидовом пиджаке. Еще один экскурсовод? Да. Вот оно, Скара-Брей.
Ямы в земле зияли на месте рухнувших кровель домов, построенных в каменном веке, а затем занесенных песком так, что пол ушел под землю на добрых двенадцать футов. Стены и все остальное внутри были сложены из тех же каменных плит, что и все прочее на острове, с той же точностью подогнанных одна к другой. Каменные очаги, каменные каркасы кроватей, каменные шкафы – из-за нехватки дерева, как пояснил экскурсовод, большая часть мебели делалась из камня, который всегда под рукой, потому-то мебель и уцелела доныне с тех давних пор.