Гардемарин Ее Величества. Инкарнация (СИ)

— У меня?.. — Я на мгновение задумался. — А черт его знает. Экзамен, наверное. Или сразу два.
  
Глава 16
 
— Русский язык — отлично. Испанский — отлично.
Ничего удивительного. Вряд ли моя грамматика и произношение были по-настоящему безупречны, но для экзаменационной программы, рассчитанной на восемнадцатилетних оболтусов, их хватало с избытком. К гуманитарным предметам я даже не готовился: когда с самого детства изъясняешься на основных европейских языках чуть ли не чаще, чем на родном, нужда в зубрежке отпадает.
— Английский… Впрочем, полагаю, вы и так знаете. С таким началом хочется ожидать не менее блестящих результатов во всем… Но увы. — Разумовский вздохнул, отложил экзаменационные выписки и потянулся за следующими. — Должен сказать, меня несколько опечалили баллы по точным наукам. Впрочем, преподаватели сошлись во мнении, что ваши знания и по математике, и по физике все же можно признать удовлетворительными.
Ну, а чего вы, собственно, хотите? Юным умам полагается изучать все и сразу, но взрослая жизнь редко подразумевает использование интегралов и сложных уравнений. Математический анализ и сопромат в конце концов становятся уделом избранных: инженеров высшего ранга, физиков-энергетиков, сотрудников НИИ и Конфигураторов, чьи амбиции выходят за рамки штампования стандартных схем для нужд государства. Такие среди выпускников Корпуса встречаются нечасто, а из остальных курсантов…
Из остальных вырастают суровые солдафоны вроде меня-прежнего. Боевые офицеры, некоторые из которых способны пройти всю лестницу армейской иерархии до самого верха, ни разу не обратившись к дифференциальным уравнениям и прочей многоэтажной жути с иксами и игреками.
Мне, к примеру, они так и не пригодились — так что знания по математике пришлось освежать в экстренном порядке. И я справился, хоть и на сомнительное и даже немного обидное «удовлетворительно».
— Впрочем, для будущего гардемарина это едва ли так уж важно. — Разумовский, похоже, заметил мои опасения и тут же поспешил успокоить. — Как говорил еще генералиссимус Александр Васильевич Суворов — бить, а не считать… А бить вы, полагаю, сможете.
С этими словами Разумовский вытащил откуда-то из ящика стола еще одну папку. Похоже, с данными по тестам на применение Дара — их всегда хранили отдельно, в сейфе или специально отведенных кабинетах. Вряд ли хоть кого-то всерьез интересовали оценки курсантов по общим предметом, но это… Офицеры, способные прикрыть от пуль целый взвод или в одиночку заменить минометную батарею, всегда были штучным товаром. Такую информацию секретчики военных училищ хранили, как зеницу ока, и даже самому Разумовскому наверняка пришлось подписать кипу бумаг, чтобы получить заветный листок с диаграммами.
— Мощность — шестьсот киловатт в пике… Впечатляет, — хмыкнул он. — Контроль — тридцать пять единиц по Курчатову… Тоже очень неплохо.
При желании я мог бы выдать и больше. Примерно раза в полтора по первому показателю и процентов на двадцать — по второму, даже в новом теле с еще не разработанными синапсами. Но не стал: запредельная для восемнадцатилетнего пацана мощность привлекла бы слишком много ненужного внимания, а с контролем все обстояло еще хуже. Значения выше сорока у молодых Одаренных встречаются нечасто, и в большинстве случаев означают неплохой шанс уже к окончанию ВУЗа выйти на шестьдесят с лишним баллов по Курчатову.
Таких самородков высокоранговые Конфигураторы собирают во всей стране, заполучают всеми законными и не очень способами и уже не выпускают из рук. Превращаться в научно-производственный инструмент, пусть даже с астрономическим по меркам простых смертных окладом, я не собирался — поэтому и отработал не результат чуть выше среднего.
— Нормативы по физкультуре только завтра. А значит, пока остается история. — Разумовский убрал папку обратно в ящик стола. — И этот экзамен, с вашего позволения, я бы хотел принять лично.
— Вы?.. — удивился я.
— И прямо сейчас… А почему бы, собственно, и нет? Вы сомневаетесь в своих знаниях, Острогорский? — Разумовский заговорщицки заулыбался. — Или в моих полномочиях?
  
— Нет, ваше пре… Георгий Андреевич, — поправился я. — Если вам будет угодно.
Странное желание. Которое может подразумевать… да, в общем, что угодно. От узаконенной возможности «срезать» неугодного абитуриента до вполне искреннего желания помочь, избавив от общения с чересчур дотошным и вредным преподавателем.
— Что ж… Мне будет угодно. — Разумовский оперся ладонями на стол и поднялся. — Надеюсь, вы не станете возражать против небольшой прогулки. В моем возрасте полезно иногда размять кости.
Его превосходительство наверняка прибеднялся: судя по тому, как легко он отодвинул
огромное кожаное кресло без колесиков, с костями все было в порядке. Для высокорангового Одаренного даже неполные восемьдесят лет — не такой уж и большой срок. Конечно, не расцвет сил и способностей, но пока еще и не увядание. И даже если тело с годами утратило гибкость и проворство, мощностью и разрушительной силой атакующих элементов Разумовский наверняка смог бы составить конкуренцию даже самым талантливым из выпускников Корпуса.
— Что ж, начнем, Острогорский, — произнес он, запирая дверь кабинета на ключ. — Назовите мне дату образования Иберийской империи. Хотя бы год.
— Вопрос с подвохом, не так ли? — Я на всякий случай сделал паузу и продолжил. — Формальное начало существования империи — то есть, государства, состоящего из центра-метрополии и колоний — случилось еще до того, как Иберия стала так называться. Первая колония появилась еще при Энрике Третьем, который был королем Кастилии и Леона — примерно за сотню лет до эпохи конкистадоров.
— Верно, — кивнул Разумовский, — прошу вас, продолжайте.
— Создание единого государства на полуострове произошло уже позже, в одна тысяча четыреста шестьдесят втором, после брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. А современное название Иберия получила только после Пиренейской унии в одна тысяча пятьсот восьмидесятом, когда король объединенных Кастилии и Арагона Фелипе Второй смог завладеть также и португальской короной. Однако на тот момент он обладал многочисленными территориями в Южной Америке — то есть, его империя уже тогда была трансатлантической.
— Это все, безусловно, очень интересно. — Разумовский улыбнулся, но потом явно через силу заставил себя нахмуриться. — Однако мне все же хотелось бы услышать конкретный ответ.
— Это едва ли возможно. — Я пожал плечами. — Насколько мне известно, единой общепринятой версии не существует. Три даты я уже назвал, и, если желаете, могу прибавить к ним четвертую: тринадцатое августа одна тысяча пятьсот двадцать первого года. Падение Теночтитлана и всей империи ацтеков, с которого началось господство будущей Иберии над всей Южной Америкой. Выбирайте любую, Георгий Андреевич.
Увлекшись, я слегка перестарался. И, возможно, последние слова показались Разумовскому чем-то слишком фамильярным. Однако виду он не подал: все так же неторопливо шагал чуть впереди к лестнице в западное крыло. Может, и успел где-то в глубине пожалеть, что решил самостоятельно экзаменовать своенравного абитуриента, но внешне это не отражалось никак. Более того, на его лице понемногу проступал неподдельный интерес: похоже, старик и сам давно интересовался историей иберийской монархии.
— Неплохо, Острогорский, — произнес он после недолгого молчания. — Четыре даты… А какую бы выбрали вы?
— Никакую. — Я пожал плечами. — Точнее, пятую: семнадцатое апреля тысяча девятьсот тридцать шестого. Коронация иберийского короля Карлоса Восьмого в качестве Римского императора лично Папой в соборе Святого Петра в Ватикане.
— Ого! — Разумовский от неожиданности споткнулся и чуть не покатился с лестницы кубарем. — Крайне… крайне интересное мнение. И необычное.
— Зато вполне разумное, — невозмутимо отозвался я. — И как нельзя лучше объясняет, почему его величество Карлос поспешил получить казалось бы никому не нужный почетный титул всего через год после Великой войны, когда Кайзеррейх прекратил свое существование.