"Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Я, конечно понимаю твои чувства, Алекс, но будет гораздо лучше для всех, если ты не станешь наводить справки о том, где именно она сейчас находится. Поверь, этим, ты только усугубишь ее участь. Да и найти ее практически невозможно.
— Где она хоть может быть?
— Где угодно. Одно то, что она встречалась с тобой может грозить ей обвинением в шпионаже. А в Союзе тысячи лагерей, и куда именно отправили ее, знают только высшие руководители. И радуйся если все сложилось именно так, вполне могли просто расстрелять.
Правду сказал мне Михаил, или же соврал, ради каких-то высших, одному ему известных целей, я не знаю. Но, то, что Татьяны действительно нет среди сотрудников посольства, я убедился чуть позже, когда смог разговорить одну из немок, пожилую женщину, служащую там в качестве уборщицы. Она рассказала, что да, там действительно работала некая Татьяна, но вот уже как минимум месяц, а то и больше как уехала обратно в СССР.
Больше надеяться было не на что. В какой-то момент, мне в одной из газет попалась статья о репрессиях, царящих сейчас в СССР, и это наложившись на мои потери, вызвало у меня такую ярость, что я тут же, немедля не минуты, отправился в Берлин, где, добившись встречи с фон Рихтгофеном, потребовал отправить меня на фронт. Генерал, знавший меня еще с Испании, не возражал против моего участия в боевых действиях, правда посетовал на отсутствие в данный момент новой авиатехники. На что я предложил ему, приобрести истребитель за свой счет.
Моим самолетом стал Messerschmitt Bf 109 серии Е-4 с двумя спаренными пулеметами калибра 7,92 мм смонтированными в корпусе и двумя пушками в консолях крыльев, с обтекателями по двадцать снарядов на ствол. Кроме того, кокпит защищала стальная плита, со стороны спины, перекрывающая весь диаметр корпуса, а впереди бронестекло, толщиной почти в пятьдесят миллиметров. Установленное под наклоном. На корпусе самолета красовалась все та же черная пантера. Хотя сегодняшние самолеты именовали уже — Эмилями, я свой продолжал называть Багирой, как в Испании.
Очень скоро, мой самолет увидели в небе над Африкой, а следом и в Британии. Особенно сильные бои происходили именно над Ла-Маншем, Мы сопровождали бомбардировщики, прикрывая их от английских истребителей, и в общем-то чувствовали себя достаточно уверенно, учитывая то, что, Messerschmitt Bf 109Е сейчас был лучшим истребителем мира. И единственное, что нас несколько пугало, так это возможное падение в холодные воды пролива. За все время боев меня сбивали дважды. Первый раз я попал под взорвавшийся в воздухе бомбардировщик, оказавшись в момент взрыва слишком близко от него, и поэтому пришлось покинуть самолет и спасаться с помощью парашюта. В тот день мне несказанно повезло в том, что я умудрился приземлиться на палубу немецкого эсминца.
Следующую неделю, я просто отдыхал, проводя время в компании офицеров военного корабля, до того момента, как мы вернулись на базу в Киль.
Второе падение оказалось для меня критическим. Впрочем, это произошло много позже. Вначале я съездил в отпуск, посетил свой замок, и оставил доверенность своему управляющему, на распоряжение куда большими суммами, чем были выделены ему ранее. Затем предчувствуя, возможную гибель, все же война дело непредсказуемое, завещал, свой замок и большую часть имеющихся у меня средств на организацию образцового детского приюта. В момент написания завещания, в моей голове возник образ Длинного и потому, я не мгновения не сомневаясь отписал, чтобы приюту дали имя Семёна Шумилова. Конечно это была своего рода шутка, но кето знает, вдруг Длинный, находится где-то неподалеку, и то, чьё имя будет носить приют даст ему понять о том, что я помню его.
Единственное, о чем я жалел до последних минут своей жизни, так это о том, что так и не успел дотянуться до СССР, чтобы отомстить за отнятую у меня любовь. А сидеть у камина дожидаясь, когда наконец откроется Восточный фронт было выше моих сил.
Следующее возвращение к проливам, оказалось критическим. Я успел сделать всего два вылета, когда на третьем, как раз в середине пролива у меня отказал двигатель, и заклинило фонарь. И мне оставалось только смотреть, как самолет, переходит в пикирование и направив свой нос, в ледяные воды пролива, стремительно теряя высоту падает вниз. Вдобавок ко всему, поблизости не оказалось ни единого суденышка, куда я мог бы направить свою «пантеру», а мгновение спустя, холодные воды Ла-Манша, приняли в себя мой разваливающийся на куски самолет, и мою тело, закончившее свой путь так неожиданно и по сути бесполезно. Сильный удар, мгновение острой боли, терзающей мое тело с головы до ног и темнота, неожиданно сменившаяся ярким светом солнца…
    
Часть третья
 
Длинный
 
ЧАСТЬ Третья. Длинный
1
…Последнее, что отпечаталось в моем сознании, была довольная физиономия ротмистра Кленовского, неизвестно какими путями оказавшаяся здесь в пирамиде и его крик: — «Попались⁈ Теперь-то точно не уйдете от меня!». Я еще не успел как следует осознать, что происходит, как ярчайшая вспышка света, выбила меня из сознания…
* * *
Место, где я пришел в себя, было совершенно чужим. Не в первой, ни во второй своей жизни, я не видел ничего подобного. Скажу даже больше. Самым удивительным оказалось то, что я осознал себя в теле мальчишки, которому едва исполнилось четыре года. Вообще говорят, что ребенок начинает осознавать себя гораздо раньше. То есть до этого момента, уже умея разговаривать чаще всего он говорит о себе в третьем лице. Называя самого себя по имени, он говорит: «Алеша хочет идти гулять» или «Алеша хочет кушать». Но когда приходит осознание себя как личности, происходит метаморфоза, и ребенок начинает говорить о себе самом, в первом лице, называя себя — Я. Кстати, здесь я, именно Алеша, Алексей. Так меня назвала моя мама. Вроде бы в честь отца, которого я никогда не видел. Впрочем и узнал-то я о нем, уже будучи почти взрослым человеком.
Все это, осознавание себя как личности, происходит лет с трех, или раньше. В моем же случае произошла некоторая задержка. Точнее, это объясняется не задержкой развития, а скорее неким стрессом, произошедшим с ребенком или же с его матерью еще до его рождения. Что — что, а стрессов было хоть отбавляй! Начать хотя бы с того, что моя мать родила меня, еще находясь на этапе, и направляясь в лагерь для отбытия наказание по статье 58−3, которая говорила о: «Сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством или отдельными его представителями, а равно способствованию каким-бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с Союзом ССР в состоянии войны или ведущему с ним борьбу путем интервенции или блокады, влекут за собой — меры социальной защиты, расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и, тем самым, гражданства Союза ССР и изгнание из пределов Союза ССР навсегда, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества. [6 июня 1927 г. (СУ №49, ст.330). Войны, как раз в тот момент не было, хотя все шло именно к этому, поэтому в виду особых обстоятельств она получила срок пять лет лишения свободы, и была направлена для отбытия наказание в 'СевВосЛаг» в город Магадан, Дальневосточного Управления Лагерей. Как раз по пути к месту будущего наказания, я и появился на свет.
Может быть из-за моего появления, а возможно из-за того, что моя мать была носительницей немецкого языка, ей несколько смягчили тяжесть назначенного наказания и с момента приезда в Магадан, она сразу же оказалась в местной школе, где ее назначили на должность учителя немецкого языка, а чуть позже и русского языка, и литературы.
Что можно рассказать о моем детстве. Знаете, присказку появившуюся в будущем, о деревянных игрушках, порой прибитых к полу? Вот это как раз обо мне, и еще о трех-четырех десятках ребятишек, появившихся в этом «прекрасном солнечном» городе, примерно в одно время со мной. Игрушки действительно были деревянными, чаще всего, представляя собой самые разные кубики, пирамидки, досочки и реечки, доставленные в детский садик с ближайшей лесопилки. Причем, чаще всего они попадали сюда не в качестве игрушек, а скорее в качестве дров, для растопки пары печей голландок, имеющихся в доме, где был организован детский сад.