"Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Я сказал вам, что туда нельзя! — произнес он резко. — Вы не посчитались с моими словами. Поверните обратно!
— И не подумаю, — ответила Грэс. — Если вы хотите разрушить свое здоровье, почему я не имею права разрушить свое?
— Поверните обратно!
— Не хочу!
Ребров выдернул свою руку из ее рук и рванул металлическую проволоку. Раздался звон колокола. Из-за поворота выглянул рабочий.
— Тащи эту женщину наверх и закрой воронку! — отрывисто произнес Ребров и потом, повернувшись к Грэс, добавил по-английски:
— Научитесь слушаться! Без этого вы не годитесь ни для одного общества в мире.
Покуда Грэс, прикусив губу и покраснев от злости, принуждена была следовать за молчаливым рабочим, Ребров в два прыжка очутился внизу, у спуска в шахту. Здесь его ждал доктор Гнейс, в стеклянной маске. Ребров быстро надел такую же маску, сел вслед за химиком в корзину, и они полетели вниз.
Глава сорок первая
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СМЕРТИ
Лори с тремя товарищами неутомимо работал хрустальным молоточком. Руда отламывалась с величайшим трудом. Они не разговаривали. Рты и носы их были крепко завязаны и заключены в маски. Но, несмотря на это, они чувствовали, как по телу их бегают приятные мурашки от дыхания руды.
Если б не странные горловые спазмы, возникавшие от каждого отбитого кусочка, Лори с товарищами положительно готовы были бы работать день и ночь. Кости растягивались у них в теле, как резина. Странные видения, окрашенные багрянцем, проносились перед зрачками. Кровь билась в жилах, точно ее кипятили, как шоколад. Никогда еще Лори не испытывал такого подъема и уверенности в своих силах. Мы не знаем, думал ли он о Грэс, по молоток его работал с невероятной быстротой.
Наверху, у дяди Гнейса, работа кипела не хуже. Огромный жар от электрической плавильни превращал руду в жидкое тело. Несколько желобков, трубок и фильтров принимали его, каждый раз очищая, покуда, капля по капле, красный сироп стекал в хрустальную чашу. К концу дня первая чаша наполнилась, и Ребров энергично выслал вместе с нею старого химика на свежий воздух. Дядя Гнейс посмотрел на своего заместителя, покачал головой и тихо выбрался из веселого места смерти.
Первое дуновение ветерка причинило ему головокружение. Второе уничтожило всякую веселость. Третье развязало мускулы и волю, и дядя Гнейс повалился на мула, как старый пустой мешок. Зобная железа его вспухла. Горло стянулось. Страшные спазмы сводили внутренности.
Мул тихо брел по горам, прядая ушами. И с каждой минутой пути старый Гнейс чувствовал себя хуже и хуже. Солнце село за горы, подул холодный, пронзительный ветер, тучи сползли в долины, когда мул остановился, наконец, перед длинным белым зданием. На пороге стояли мосье Надувальян со своей тетушкой. Мосье Надувальян принял мешок с сеном из рук химика и молча передал его тетке. Та с непроницаемым лицом понесла его внутрь дома.
— Смотрите же, Надувальян! — тихо произнес химик: — нынче ночью наш летчик полетит с первой партией в Зузель. Флакон запечатан. Будьте осторожны!
— Не беспокойтесь! — флегматично ответил армянин: — тетка всю ночь топит печь. Мы спать не будем, а дело сделаем.
И, действительно, из труб его дома валил такой дым, что даже горные туманы должны были уступить ему в плотности.
Дядя Гнейс поворотил мула. Он страдал так сильно, что, добравшись до своей палатки, тотчас же лег и закрыл глаза. Первая доза смерти, принятая старым Гнейсом, была слишком сильна для его нежных костей рахитика. Но ему не суждено было отдохнуть.
— Проснитесь! — сказал кто-то гневным голосом над самым его ухом. — Проснитесь, злой и гадкий человек!
Гнейс раскрыл кроткие глаза. Перед ним была жена Вестингауза с растрепанными кудряшками и искаженным лицом.
— Я знаю, что вы заставляете их работать на смерть! — крикнула она диким голосом: — а потом отсылаете этот проклятый металл их врагам, чтоб он задушил государство рабочих. Ведь вы старик. Вам недолго жить! Неужели вы хотите напоследок сделать величайшую подлость?
Доктор Гнейс приподнялся на постели. Маленькая Грэс всегда была ему симпатична и напоминала милый серый камешек нефрит. Но такие речи он все же не ожидал от нее услышать.
— Я требую, чтоб вы их спасли! чтоб вы сказали им всю правду! — продолжала Грэс, схватив его за плечо и тряся изо всех сил. — Сейчас же идем вместе в шахты!
— Дитя мое, — слабо отозвался старик, взглянув на нее нежными разноцветными глазами, — не трясите меня, я плохо себя чувствую. Сядьте на стул. Так. Вы должны знать, что я не враг тем, о ком вы сейчас говорите. Наши действия обдуманы и согласованы. Они все знают.
— Знают? — воскликнула Грэс, надо сознаться, с некоторым разочарованием. — Как так? Зачем же они это терпят?!
— У них свой план. Они сильнее врагов. Не бойтесь.
— Но тогда… — Грэс запнулась. — Но тогда почему они работают в этой страшной шахте?
— Нужно для дела и для победы, — ответил старик слабым голосом. — Они обрекли себя на смерть. Это молодцы. Вы видите меня, дитя мое, — я принял первую ванну лэния и чуть жив. После семи таких ванн каждый из них будет инвалидом. После двадцати он умрет.
Грэс слушала, меняясь в лице. Умрут! Ребров ничего не сказал о смерти. Она вскочила, ломая руки.
— Слушайте меня, доктор Гнейс. Я должна попасть в шахту — немедленно, немедленно. Что мне сделать, чтоб спасти его от смерти? Как себя вести?! Как быть?!
Она была в таком исступлении, что бедный старый Гнейс забыл про свои спазмы. Он вскочил с постели и схватил ее за руки. Но, прежде чем ему удалось ее успокоить, она вытащила его из палатки, посадила на мула и повлекла за уздцы ангелоподобное животное, бесстрастно затрусившее в горы. Хорошо, что ни банкир, ни виконт, ни лакей Поль не видели этой кавалькады. Что касается Мусаха-Задэ и князя Нико, они уже с утра отправились в конспиративную поездку. Таким образом Грэс беспрепятственно увлекла старого химика в авантюру, последствия которой были совершенно неясны для нее самой.
Глава сорок вторая
ОБЕД ВЕСЕЛЫХ СМЕРТНИКОВ
Когда вторая чаша наполнилась, Ребров объявил перерыв. Но никто не хотел подняться наверх. Рабочие точно впервые нашли себя и свои члены: они кувыркались, играли, потягивались, глядя друг на друга расширенными зрачками. Ребров разложил на площадке еду и минут двадцать звонил в колокол, пока, наконец, не собрал их к обеду.
— Надо есть, ребята! — строго проговорил он. — Этак вы не протянете и шести дней. Лори! Садись. Ну-ка… — Он протянул руку за куском хлеба с сыром, как вдруг удивленно посмотрел вокруг себя, на хлеб, на свою руку — и улыбнулся.
— Эй! — воскликнул Лори, делая то же самое и откладывая кусок хлеба в сторону, — братцы, что это мы хотим делать? Неужто… Неужто мы собираемся запихнуть это в себя?
Рабочие переглянулись. Чорт возьми, что такое!.. Они утратили необходимость в еде. А вместе с нею они утратили всякое представление о том, как надо есть, что надо есть и зачем надо есть. Смутное воспоминание об этой процедуре наполняло их удивлением, точь-в-точь как у человека видевшего во сне, что он летает, и сохранившего, пробудившись, странное летательное чувство в своих предплечьях.
— Да… — проговорил Ребров нерешительно: — насчет этого я ничего не знаю. Дядя Гнейс научил меня делать сплав и беречь свою глотку. Он не сказал, что мы изменимся, точно родимся на какой-то другой планете.
— Поднимемся наверх, — пробормотал старый рабочий, — неспокойно у меня на сердце, братцы! Я согласился помереть для нашего дела, но ведь не в ангельском же виде! Неужто нам на прощание так и не покушать? Винца не попить? Ах, чорт, да как мы раньше-то могли есть и пить?
Лори взглянул на него с сожалением.
— Эх, ты! — вырвалось у него: — брось глупости. Радуйся! По мне, так вовсе не надо выходить отсюда, до самого последнего дня. Мы не будем ни в чем нуждаться. Нам не нужно другого воздуха. Не нужно пищи. Это я называю райской смертью.