"Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Об армии варваров, убийц и драконов, называющих себя социалистами, — о большевиках.
Доктор Гнейс вздрогнул. Наступило минутное молчание.
— Хорошо, — медленно сказал химик, вставая с места, — я к услугам правительства.
Зильке с большим удовольствием выпроводил министра; он непрочь был бы расщепить ему нос дверью, чтоб докончить процесс расслоения, протекавший в означенном экземпляре слишком медленно и непоказательно. Но голос патрона привел его в себя:
— Зильке, я ухожу! — сказал доктор Гнейс со странным выражением лица, держа в руках хрустальную чашу. — Что бы ни случилось, расти моих деток. Береги мою лабораторию. Охраняй наш музей. Прощай.
С этими загадочными словами доктор Гнейс вышел, запахнувшись в черный плащ с капюшоном. Зильке остолбенел, посмотрев ему вслед. Он почувствовал, как весь его телесный материк дрожит от непредвиденного удара, равного которому не извергала даже Фузи-Яма.
  
Глава восемнадцатая
 
ЗУЗЕЛЬСКИЕ УГОЛЬНЫЕ ШАХТЫ
 
С того самого места, где на шоссе белеет роковой столбик
идут вниз, по непроходимым кручам, дорожки в покинутые угольные шахты. Уголь давно разработан, оборудование снято и разрушено, шахты засыпаны и залиты водой. По мнению зузельских обывателей, шахты наполнены чертями. Ни один гражданин не рискнет к ним спуститься. Ни один мальчишка не забредет дальше первой платформы, где кончается узкоколейка, давным-давно снятая по кускам. Только пастухи богатых рейнских аграриев облюбовали себе склоны к этим шахтам и пасут на них огромные стада мериносовых баранов.
Надо признаться, издалека эти черные шарики, перекатывающиеся по тропинкам, придают ландшафту, особенно на рассвете, большую живописность. Пастух в широкой шляпе и с кнутом в фуках бегает от одного мериноса к другому. Животные переваливаются, тряся курдюками. Они кушают траву в высшей степени экономно, как, по крайней мере, показалось бы внимательному наблюдателю. Вот один баран юркнул в расщелину и исчез. За ним перекатился второй. За вторым третий. Не прошло и пяти минут, как исчезло все стадо, а за ним провалился и сам пастух. Пастбище пусто.
Расщелина, куда направились животные, идет прямехонько в полукруглую пещеру, невидимую ни сбоку, ни сверху. Здесь мериносы один за другим поскидали с себя баранью шкуру и вытерлись рукавами собственных курток.
— Жарко, братцы, — простонал один из них, с сильным провансальским выговором, — не мешало бы обрядить Сорроу разок в этакую шубу.
Пастух погрозил ему кнутом:
— Помалкивай! — отрезал он безжалостно. — Вот когда растопят твой жир на стеариновую свечку, как нынче проделывают с военным покойником, — помянешь ты мериносовую шкуру.
— Сорроу, — не унимался провансалец, прыгая вниз за остальными ребятами, спускавшимися теперь по высеченным в скале ступеням, — я так думаю, что нам лучше вместо всякой канители залезть в шкуры раз навсегда, да и уйти в горы.
— Ага! — проворчал Сорроу: — римские рабочие выкинули штуку по этой части в незапамятные времена. Только я полагаю, ребята, не в пример лучше загнать в баранью шкуру врага, да потом выколотить, да потом вымыть, да потом маленько постричь, ну, а потом и в гору погнать на подножный корм.
Вся компания поддержала его одобрительными криками, наградив провансальца тумаками. Их было человек до ста, разнообразнейшей национальности. Каждый говорил на своем языке и отлично понимал другого. Впереди пробирались горняки со всех частей света: угольщик из Донбасса, медник из Мексики, платиновец из Испании, каменщик из Памира, солевик из Аравии, железник из Лотарингии, искатель драгоценного камня из Бразилии и другие — каждый с мешочком у пояса, где он хранил образчик своей добычи, с молотком на бедре, как носят оружие, в остроконечной кожаной шапочке — символе высшей квалификации по части своего дела. Горняки шли цепью, положив руку на плечо переднего товарища, и на разных языках пели свою перекличку, не терявшую от этого ни складу, ни ладу:
  
 
 
Бей, рудокоп!
 
Рой глубоко.
 
Проходи молотком
 
Жилу…
 
 
Затягивал один, а другой откликался:
 
 
В воде и ветру,
 
В строю и смотру
 
Быть тебе, друг,
 
Живу!
 
 
Вслед за горняками поспевали металлисты. Эти шли скопом, как люди солидные. Лица у них были серые, со свинцовым оттенком, щеки ввалились, руки пропитаны металлической пылью. Каждый носил куртку цвета обрабатываемого им металла. У каждого была на рукаве треугольная нашивка — символ высшей квалификации по своей части.
Это был цвет — самый отборный цвет рабочего мира. Каждая отрасль из каждой части света прислала сюда умнейшего и толковейшего парня, на всемирную конференцию горняков и металлистов, созванную союзом «Месс-Менд».
Между тем дорога становилась все круче да круче. Каменная лестница уперлась в пишу, откуда началась железная воронка вниз. Тут и металлистам пришлось пропустить своего брата поодиночке. Горняки кончили перекличку; первые из их отряда уже достигли площадки. Тогда и металлисты грянули свою песенку, подхваченную тысячью эхо под каменными сводами и бесчисленными покинутыми галлереями. Коновод затянул:
 
 
Братцы, сбросим рабство с плеч!
 
Смерть былым мученьям.
 
В мир велим металлу течь
 
С тайным порученьем…
 
 
Хор ответил стремительным речитативом:
 
 
Чтоб металл
 
В себя впитал
 
Нагревом и ковкой,
 
Заклепкой, штамповкой,
 
Сверленьем, точеньем
 
И волоченьем…
 
 
Одна группа спускающихся, отбивая такт по перилам лестницы, выводила с силой:
 
 
Дутым,
 
прокатанным,
 
резаным,
 
колотым.
 
 
другая отбивала ей в ответ:
 
 
Домною,
 
валиком,
 
зубьями,
 
молотом.
 
 
и все, сколько их было, металлисты и горняки, в унисон громовым раскатом, подхватили:
 
 
Через станки
 
От рабочей руки
 
Клятву одну:
 
Долой войну!
 
К чорту долой войну!..
 
 
Не успели еще отзвучать последние слова песенки, известной под названием «клятвы металлистов», как толпа рабочих дрогнула и остановилась.
Перед ними — огромная, сталактитовая пещера, с небольшим озером посредине, светящаяся бледным опаловым блеском. И на отполированном камне, возле самого озера, залитый опаловым сиянием, сидит человек в черном плаще с капюшоном, поднимая хрустальную чашу, ни дать, ни взять, как в каком-нибудь балете.
  
Глава девятнадцатая
 
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КОНФЕРЕНЦИИ ГОРНЯКОВ И МЕТАЛЛИСТОВ
 
— Ребята, это доктор Гнейс, величайший химик и минералог нашего времени! — крикнул Сорроу.
Рабочие сбежали в пещеру и окружили старика, растерянно смотревшего мимо них двумя кроткими глазами — желтым и зеленым.
— Сорроу, — произнес он, выпрямляясь и сбрасывая капюшон, — я ушел от них навсегда. Примите меня к себе.
Сорроу хлопнул его по плечу без всякой торжественности: