Из-под снега (СИ)

Скорость, с которой охотники обустроили лагерь, впечатляла. Три иглу выросли, будто по волшебству. Отличий от эскимосских снежных домиков Ромига не заметил ни издали, ни когда спустился вниз вместе с Латирой и зверями. Раненый ехал на Юни: не на буксире и не сидя верхом, а лёжа вдоль хребта. Идти Латира вряд ли бы смог, и совершенно точно, это не добавило бы ему здоровья. Нав не стал надевать лыжи, шагал рядом, подстраховывая горе-ездока, чтоб не свалился, но старик даже в полубеспамятстве держался на звере, будто репей. Ромига видел, как ему больно и худо, и с трудом давил искушение — позадавать вопросы. Не тот случай, когда выгодно пользоваться чужой слабостью: Вильяре этот тип, очевидно, дорог, да и самому Ромиге, скорее всего, пригодится живым-здоровым, и не в обиде на нава. Старик заговорил первым, пробормотал чуть слышно:
— Не мой Иули, другой. Жаль.
Тут уже можно было поддержать разговор:
— Мудрый Латира, ты встречал раньше кого-то, похожего на меня?
Старик улыбнулся, не открывая глаз:
— Две чёрноягоды с одного куста, так похожи.
Ромига хотел уточнить, что он всё-таки Нимрин, а не Иули, но не стал: новое прозвище было созвучно слову «тёмный», от подобного именования навы не отказываются.
— А давно ты его встречал?
— Давно. Зим пятьдесят. Или сто… Устал я их считать.
Ого! Этот серенький сморчок как бы не старше самого Ромиги. И похоже, говорит правду и про годы, и про знакомого тёмного.
— Скажи, а где ты встречал того Иули?
— Мы познакомились на изнанке сна. Потом однажды я встретил его на Арха Голкья. Он жил там тайно. Долго, несколько зим.
— Жил? А сейчас?
— А потом ушёл.
— Куда?
— Не знаю. В дальние, неведомые миры. Или к своим тёмным щурам. Он был мне другом, я хотел его найти, искал — не нашёл.
— Может, он говорил тебе своё настоящее имя? Или тебе снилось, как его называли дома?
— Нет. Он не говорил, я не спрашивал. А ты пришёл сюда по его следу? Разыскиваешь?
Ромига провалился в снег выше колена, отстал, надевая лыжи, которые тащил в руках, догнал Юни и ответил:
— Ты ещё не слышал, мудрый Латира, но это не тайна. Я сам не знаю, как свалился на Голкья. С неба — в снега. С отбитой памятью, почти без колдовской силы. Если где-то в твоём мире живёт мой сородич, я хотел бы с ним встретиться. Надеюсь, он поможет мне вернуться домой, или хоть чем-то поможет.
— Если другие тёмные живут на Голкья, я ничего о них не знаю. Жилище моего Иули давно стоит пустым.
Ромига отметил себе, что хорошо бы в это жилище наведаться. Не оставил ли неведомый Иули записей, или ещё чего интересного? Но из разговоров в доме Лембы успел понять, что Арха Голкья — другой континент, и пути туда — несколько лун. Портал в неизвестное место не построишь даже при наличии энергии, а её как не было, так и нет. Местные способы быстрых путешествий не внушают доверия, да и не умеет Ромига «ходить изнанкой сна». В общем, задачка на будущее, когда он здесь освоится и так или иначе разрешит более животрепещущие проблемы.
Спускались на дно долины медленно и осторожно, зверь Юни буквально плыл по-над снегом, но раненого всё же растрясло. Латира не стонал, не корчил страдательные гримасы — просто прикрыл глаза, умолк и обвис тряпочкой. Ромига положил руку поверх судорожно вцепившихся в шлейку пальцев и — хуже не будет — запел одну из самых простых, «детских» заклинательных песен, из того же ряда, что Зимняя песнь умиротворения. Все охотники знают, и Вильяра поделилась с Ромигой этим знанием: даже если не вкладывать колдовской силы, подобная песнь действует на любого жителя Голкья силой привычки. Латира с трудом повернул голову, заглянул наву в лицо:
— Иули, ты целитель?
Вопрос — неожиданный, и Ромига ответил довольно резко:
— С чего бы?
— Ты чувствуешь чужую боль, хочешь её утолить, ищешь способ, находишь.
Нав отрицательно мотнул головой:
— Я — воин. Лучше всего я умею убивать и причинять боль. А лечить — так, немножко… Помолчи-ка, мудрый, хочу довезти тебя живым хотя бы до стоянки.
Латира дёрнул углом рта: то ли гримаса, то ли намёк на улыбку, и снова поник.
 
Они уже почти пришли, Вильяра ждала у входа в иглу. Колдунья бережно сняла раненого со звериной спины, заглянула в глаза, проверила пульс и утащила Латиру внутрь жилища. Ромига забрался следом. Иглу, как иглу: крепкий, надёжный снежный купол, не то кособокое безобразие, из-под обломков которого пришлось выбираться посреди ночи, вопреки планам нава и его подружки на ту самую ночь…
Кто-то, пыхтя, полз следом, нав посторонился. Из входного лаза показалась звериная башка: по величине и рваному уху Ромига опознал Юни. Зверь виновато щурился, подскуливал, однако упрямо полз внутрь. Вильяра глянула строго, но потом позвала:
— Ладно, Юни, иди сюда, будешь греть.
Получив разрешение, зверь неожиданно легко просочился в узкий лаз и сразу занял пол-иглу. Много-много лезущей в глаза и нос шерсти, пятидюймовые когтищи — Ромига вжался в стену, чтобы случайно не затоптали. Зверь шумно вздохнул и растянулся вдоль противоположной от входа стены эдаким мохнатым диванчиком — снова стало просторно. Латира и Вильяра опёрлись на тёплый бок спинами, полусидя, полулёжа, наву тоже оставили место, но он устроился напротив мудрых, внимательно их разглядывая. Да, Латира здорово отличался от Вильяры и других знакомых Ромиге охотников. В полтора раза мельче, кожа не атласно-белая, а сероватая, черты лица более тонкие, по светлой подпуши меха — тёмная ость, будто припорошили пеплом. Приметы возраста и нездоровья бросались в глаза, и всё же не сильнее, чем у стариков дома Лембы. Дышать раненый старался пореже, поострожнее, но болезненная синева с губ уходила. Кажется, обошлось без нового кровотечения.
Вильяра попросила тусклым от усталости голосом:
— Нимрин, сходи, посмотри, еду готовят?
Ромига уловил в её тоне фальшь, фыркнул:
— Хочешь наедине побеседовать с мудрым Латирой, так и скажи.
Колдунья сердито прищурилась:
— Да, хочу. И есть я тоже хочу. А ты — нет?
Нав выгреб из кармана остатки орехов и сунул ей в руку.
— Малая, не гони парня, — неожиданно вступился за него Латира. — Ужин нам охотники и так принесут, когда будет готово. Я должен многое тебе рассказать, и тёмный пусть послушает. Он ведь на твоей стороне?
Вильяра ухмыльнулась:
— Надеюсь, — и разделила орехи поровну на троих.
Пожевали молча, потом колдунья, тяжело вздохнув, засобиралсь на выход:
— Посидите пока тут, вернусь — буду слушать. Юни, лежи, грей!
За снежными стенами раньше времени свечерело, и внутри иглу всё стало синим, будто под водой. Двуногие и зверь успели надышать немного тепла, Латира, кажется, задремал, да и нава разморило. Он перебрался под бок Юни, устроился поудобнее. Зверь чуть повёл ухом и больше никак не реагировал, мерно посапывая во сне. Появилась возможность для передышки — пользуйся, потом может стать не до того: все присутствующие оказались верны этому правилу.
  
Глава 12
 
Знахаркина дочь едва дышала от горя и леденела от гнева. Жуткое поветрие, которое осиротило её, уничтожило без малого три сотни двуногих, было, оказывается, не прихотью стихий — злодеянием беззаконной погани, посмевшей называть себя мудрым! Вильяра не усомнилась в словах Латиры, слишком хорошо помнила несвязные речи матери: «Он зацепил меня за мой дар и моё призвание и вверг в пучину», «Он ненавидит мой род, противостоящий смерти! Он рад был поймать меня и погубить вместе с моими самыми дорогими», «Ради прихоти он опустошит сотню миров, ради могущества своего клана изведёт тысячи охотников, ради собственной власти — погубит Голкья». Мать бормотала подобное, не умолкая, в свои худшие дни. В хорошие — уверяла дочь, будто просто бредит, и явно лгала при этом. Но ни в плохие, ни в хорошие дни несчастная знахарка так и не назвала дочери имя беззаконного колдуна, только безличное «он»!