Ссыльный (СИ)

Я развернулся и запрыгал прочь. Слега, кочка, прыжок, слега, кочка — без оглядки, без проверки, без осторожности. Перемахнул промоину, ещё одну, едва не соскользнув с мокрого мха. Позади слышался плеск, хруст, бульканье, и с каждой секундой они раздавались все ближе. Пока всё шло по плану.
Я точно знал, куда веду ужасную тварь. Трясина — та самая, в которой я чуть не отдал богу душу по дороге сюда. Я хорошо запомнил место — слева кочка, похожая на собачью голову, слева из воды торчит гнилая берёза. А между ними — ровная, гладкая поверхность, которая выглядит как мелководье, дна под ней нет. Я сам проверил, до сих пор портки мокрые.
  
Вот тварь уже в десяти саженях позади. В пяти… Я слышал, как она дышала — утробно, хрипло, с присвистом. Три сажени, две… Будь у меня были глаза на затылке, я бы уже видел оскаленную морду.
А вот и то самое место.
Коротко разбежавшись по махонькому островку, я оттолкнулся, вложив в прыжок все оставшиеся силы, и полетел. Через ровную гладь, над тёмной водой, в которой не было дна. Долетел, рухнул на кочку по ту сторону, вцепился в мох, проехал коленями по воде — но удержался. Удержался, чёрт побери!
Тварь прыгнула следом.
Прыгнула — и с размаху, всей своей чудовищной тушей, обрушилась прямо в центр трясины, подняв мириады брызг. Трясина приняла её с жадным чавканьем и держала, как держит капкан медведя, с каждой секундой засасывая всё глубже.
Вот только в последний момент, уже уходя под воду, тварь успела выбросить лапу — и сграбастала меня за ногу.
Чудовищные когти сомкнулись на моей щиколотке, тварь дёрнула — и я упал. Ударился грудью о кочку, пополз… Пальцы рвали мох, хватались за корни, скользили, но сделать я не мог ничего: монстр был слишком силён. Тварь уходила в трясину, но хотела забрать меня с собой.
И это у неё, разбери её черт, получалось!
Взвыв от ужаса, я выхватил саблю, извернулся и что было сил рубанул держащую меня лапу — по запястью, туда, где пальцы с ужасными когтями переходили в предплечье. Клинок вошёл в мёртвую плоть, хрустнул о кость, едва не застрял. Рванул, ударил снова — по тому же месту. И ещё раз. И ещё! Мох под локтями разъезжался, ноги тянуло вниз, трясина жадно чавкала, и от твари на поверхности остался один гребень: жёлтый, мокрый, медленно уходящий в чёрную жижу.
Понимая, что в следующий миг я сам соскользну в тёмную жижу, и тогда мне уже никто не поможет, я яростно вскрикнул, размахнулся и ударил саблей в четвёртый раз. Послышался хруст, рука переломилась в кости, и, оставив пальцы сомкнутыми у меня на сапоге, тварь с бульканьем скрылась под водой. Некоторое время вода колыхалась, словно под её гладью шло настоящее сражение, но вскоре всё затихло.
Булькнуло — крупно, утробно. И всё.
— Уф…
Пинком сбросив с ноги всё ещё цеплявшуюся за сапог лапу, я, обессилев, повалился на спину.
Я лежал на кочке на спине, разбросав руки. Мокрый, грязный, ободранный. Грудь ходила ходуном, в горле хрипело, рёбра опять болели так, будто по ним проехала телега. Сабля лежала рядом, в бурой дряни по самую рукоять… Но тем не менее, я победил. Победил ужасную тварь, ушёл с острова, унеся с собой его секреты, и прихватив кое-что ещё. Что-то, чьё назначение мне ещё предстоит разгадать.
Надо мной висело тёмное апрельское небо, и звёзды на нём горели ярко и близко, как будто кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть серебряных монет. Вокруг было тихо, только сверчки стрекотали где-то далеко да тихонько шевелилась в заводях вода.
Я лежал, смотрел на звёзды и думал, что давно не видел неба таким красивым. Да что там говорить — за всеми хлопотами и заботами я и вовсе забыл на него смотреть! А оно ведь — вот оно. Низкое, близкое, рукой подать…
Я счастливо засмеялся равнодушно глядящим на меня звёздам, нашарил саблю и сел на кочке.
Пора собираться. Путь впереди лежал неблизкий.
* * *
Когда впереди показались крыши Малого Днища, стояла глубокая ночь. Луна висела над лесом, бледная и равнодушная, и в её свете деревня выглядела так, словно её нарисовали серебром по чёрному. Частокол, крыши, дымок из труб…
Странное дело — ещё недавно я проклинал это место, а теперь при виде косых ворот и кривых изб что-то отпустило в груди, и стало легче дышать. Даже рёбра вроде поутихли.
Я шёл по дороге, подволакивая ногу, грязный, уставший, и думал о том, что ещё никогда и ни о чём мне не мечталось так яростно, как сейчас о доброй чарке свекольного первача. Отцовские письма, «Некроника» в кожаном переплёте, зелёный камень на серебряной цепи, висящий под сюртуком — всё потом.
А сейчас… Завалиться к Ерофеичу, под его встревоженное причитание выпросить у Марфы баньку, смыть с себя болотную грязь, а потом напиться. Вдрызг, так, чтоб не осталось сил дойти до дома. Упасть на худую перину за занавеской у Ерофеича и проспать до утра. Без утопцев, секретов, чудовищных тварей, прыгающих по болоту, как по суше… Небогатые, прямо скажем, запросы для дворянина и барина. Но после сегодняшнего дня хватило бы и этого.
Вот только моим мечтам сбыться было не суждено.
Шум я, утомлённый на редкость тяжёлым днём, услышал, только повернув к воротам. Голоса, много голосов. И звучали они незнакомо. Потом я разглядел в лунном свете несколько телег с впряжёнными лошадьми. На телегах сидели незнакомые бабы, закутанные в платки, и прижимали к себе детей. Дети плакали — не громко, а устало, измученно, как плачут от бессилия, а не от испуга. Старики горбились рядом, молча, с пустыми лицами. А у самых ворот, сбившись в кучу, стояли мужики — человек десять, с котомками, вооружённые — кто с топором, кто с рогатиной, кто ещё с чем. Мужики громко о чём-то спорили.
Вернее, спорили двое. Остальные стояли и слушали.
Я протиснулся через толпу и узнал в одном из спорщиков Ерофеича. Мой староста стоял по ту сторону ворот, в щели между створками, и загораживал проход собственным телом. Рядом маячили Григорий со штуцером и Егор с фузеей — молчаливые, невозмутимые, но с полными решимости лицами.
Напротив Ерофеича стоял мужик — невысокий, крепкий, круглолицый и светловолосый. Под охотничьей курткой и странной круглой шапкой виднелась подпоясанная кушаком вышитая рубаха, на плече висел… Лук. Самый настоящий, всамделишный охотничий лук! Я даже глаза протёр, но лук никуда не делся. Как никуда не делся и колчан со стрелами, и топорик на правом бедре, и большой охотничий нож — на левом. Лицо у неизвестного было обветренным и усталым.
— Да я тебе в пятый раз говорю — не велено никого пущать! — почти кричал Ерофеич — не понимаешь русским языком, что ли?
— Да у меня тут бабы и дети, башка ты соломенная! — охотник ткнул рукой за спину. — Куда нам деваться посреди ночи⁈
— Да куда хотите, туда и девайтесь! — Ерофеич побагровел, но стоял насмерть. — Не велено! Без барина никого не пущу!
— Так зови барина! — кажется, охотник начинал выходить из себя. — Мы сами с ним потолкуем!
— А нет его! Уехал!
— Куда уехал⁈
— А не твоего ума дело, куда барин ездит! А без барина пущать не велено!
Кажется, диалог угрожал зайти на очередной круг, и я решил вмешаться, пока здесь не началось смертоубийство.
— В чём дело, Ерофеич? — спросил я, выступив из темноты и подойдя к воротам. — Здесь я. Выкладывай, что тут у вас творится.
Ерофеич обернулся — и лицо у него поехало. Побелел, покраснел, покраснел, потом расплылся в такой широкой улыбке будто ему Марфа сама бутыль свекольной поднесла.
— Барин! — выдохнул он. — Ляксандр Ляксеич! Живой! Господи, живой!
— Живой, — буркнул я. — Не голоси. Что у вас тут за дела?
  
Охотник повернулся ко мне. Оглядел — быстро, цепко, внимательно. Если его и удивил мой внешний вид — барин, весь в грязи, с ног до головы перепачканный жидкой грязью да болотной тиной, — виду он не подал.
— Здравия желаю, — поздоровался он. — Вы здешний барин будете?
— Буду, — кивнул я. — Дубравин Александр Алексеевич. Вы кто такие? Чего надобно? — спросил я, быть может чуть строже, чем следовало бы.