Ссыльный (СИ)

Рукой подать. Сотня шагов, может — полторы. Кочки тут стояли чаще, и между ними было мельче — по щиколотку, по колено, не глубже. Я пошёл быстрее, уже не прыгая, а шагая, переставляя ноги через мшистые макушки, — и слегу втыкал реже, торопился, потому что небо на западе уже наливалось жёлтым, и тени от кочек вытянулись, и до темноты оставалось — час, может, полтора. А мне предстояло ещё назад возвращаться.
  
Пятьдесят шагов. Сорок. Тридцать… Деревья на острове стояли стеной, тёмные, плотные, и между стволами ничего не было видно — только чернота, густая, как дёготь. Я упёрся слегой в очередную кочку, шагнул…
И в этот момент меня будто что-то за ногу дёрнуло. Ругнувшись, я помянул чёртом невидимую корягу и попытался выдернуть ногу.
Не тут-то было.
И в этот момент меня пробило дрожью. Крупной, противной, от которой слабеют колени и пересыхает во рту.
Потому что это была не коряга.
У коряги нет цепких, костлявых пальцев, которые — я вдруг отчётливо, до тошноты ощутил — смыкаются вокруг лодыжки и тянут вниз.
А в следующий момент меня что было сил дёрнуло, я вскрикнул, и, не удержавшись, ушёл под воду.
  
Глава 23
 
В лицо ударил холод, в уши хлынула ржавая муть, и в первую секунду я ничего не видел и не слышал — ощущал лишь хватку на щиколотке. Ледяную, крепкую, тянущую назад и вниз. Рот я успел захлопнуть, но нос втянул жижи — горькой, тухлой, от которой глотку свело судорогой. Дна под ногами не было, и меня тащило всё глубже.
Я что было силы дёрнул ногой, пытаясь сбросить хватку, но пальцы на щиколотке только сильнее сжались. Дёрнул ещё раз — без толку. Тогда я поджал свободную ногу и пнул наугад. Со всей дури, как бьют в дверь, которую заклинило. Хватка разжалась, я рванулся вверх и, словно пробка из бутылки, выскочил на поверхность, жадно глотая ртом воздух.
Едва отдышавшись, я попытался вскочить на ноги, однако сделать это было непросто. Воды оказалось едва не по грудь, а держать равновесие на глинистом дне — та ещё задача. Правда, я с ней всё же справился, как только увидел, как в четырёх шагах из болота показался мертвяк.
Отвратительная башка его была разбухшая и зеленоватая, из-под свисающей лоскутами кожи проступало что-то белесо и студенистое. Глаза — ну точно рыбьи, тёмные, мутные, без зрачков. В полном чёрной воды рту виднелись зубы — редкие, длинные и острые, как у щуки.
Это ещё что за утопец?
Додумать мне не дали. Тварь рванулась вперёд, загребая по-лягушачьи, а за ней из воды полезли ещё. Второй, третий — справа и слева, почти одновременно, будто кто-то скомандовал. Четвёртый вынырнул за моей спиной — я его не видел, только услышал бульканье и обернулся — а он уже был тут, в трёх шагах, с разинутой пастью. Пятый.
Шестой поднялся прямо передо мной, и на раздувшейся шее у него болтался обрывок верёвки — то ли висельник, то ли утопленник с грузом на шее — не разберёшь. Да оно мне и не надо.
Шестеро. Со всех сторон, по грудь в воде, и расстояние между нами сокращалось с каждой секундой. Штуцер на плече — мокрый, после купания бесполезнее палки. Пистолеты — в ранце на спине, даже если и не промокли, мне сейчас не помощники. Так что оставалась только сабля.
Я рванул клинок из ножен, чуть не уронил, мокрыми-то руками, но перехватил крепче — и, отмахнувшись от рванувшегося было ко мне утопца, принялся пятиться к берегу. До суши было шагов двадцать. Вроде и немного, но по грудь в болотной жиже, по вязкому дну, ты эти двадцать шагов ещё прошагать попробуй! Особенно когда на тебя со всех сторон лезут мёртвые твари, а ты пятишься, как рак, стараясь не оступиться и не уйти с головой под воду во второй раз.
Первый мертвяк, тот, что хватал меня за ногу, полез на меня первым. Медленно и неуклюже — болото и его держало не хуже моего, но и я резко оторваться не мог. Дожидаться, когда он сумеет оттолкнуться от дна и прыгнуть, я не стал, и тот же момент, как он протянул ко мне длинные, распухшие руки с чёрными обломками вместо ногтей, шагнул навстречу.
Взмахнув саблей, я ударил — сверху вниз, из-за головы, вкладывая всё, что можно вложить в удар, стоя почти по грудь в воде. Немного, прямо скажем. Но утопцу хватило. Клинок легко вошёл в разбухшую от воды мякоть шеи и прошёл насквозь. Срубленная голова булькнула и скрылась под водой. Тело, осев пустым мешком, отправилось следом.
Шаг назад. Ещё один. Воды теперь было по пояс — уже легче, уже можно замахнуться как следует.
Второй оказался быстрее, чем я ожидал. Прыгнул на меня, заставив отшатнуться, вцепился в ремень штуцера на плече и потянул на себя, да с такой силой, что ремень врезался мне в шею и я едва не потерял равновесие. Тварь оказалась вплотную — рыбьи глаза глянули на меня, из распахнутого чёрного рта пахнуло вонью.
Отшатнувшись, я отвёл руку и ткнул остриём сабли в глазницу. Клинок вошёл до половины, в утопцевой башке что-то мокро хрустнуло, тварь дёрнулась и обмякла, повиснув на мне всей тяжестью, как пьяный собутыльник. Я дёрнул саблю, одновременно пихнув утопца в грудь и высвободив саблю, сделал два быстрых шага вперёд, к берегу. Воды стало по бедро, дно — твёрже, до берега — рукой подать. Вот только и утопцы времени зря не теряли.
Третий и четвёртый полезли на меня одновременно. Крупный — спереди, тот, что поменьше — чуть левее, заходя сбоку. Крупный двигался на удивление шустро для мертвяка: загребал, отталкивался от кочек, почти плыл, и морда у него была жуть какая целеустремлённая. Я его подпустил ближе, рубанул горизонтально — и попал по шее. Отсечь башку не удалось, клинок завяз на полпути, тварь дёрнулась, замолотила руками, забулькала и потащила меня вместе с саблей обратно на глубину.
И сию же секунду четвёртый, воспользовавшись моментом, ухватил меня за локоть и рванул на себя. Да чтоб тебя!
Я потерял опору, оступился, хлебнул воды, и оба непокойца навалились разом. Несколько секунд я барахтался под водой, отбиваясь от двух тварей сразу. Одной рукой пытался выдрать саблю из шеи одного, другой — удержать второго, который целил мне зубами в горло. Поддав коленом в грудь мертвяка, я стряхнул, наконец, его с клинка, развернулся и рубанул второго. На этот раз вполне успешно. Клинок развалил гнилую черепушку, я развернулся и всадил саблю под челюсть первому, который как раз рванулся ко мне.
Готовы.
Отплёвываясь от болотной жижи и ругаясь, на чём свет стоит, я выпрямился и сделал три быстрых шага вперёд. Берег! Ну, наконец-то! Что ж, твари мерзкие, теперь идите сюда! Теперь у нас с вами разговор другой будет!
Мертвяк выпрямился и прыгнул на меня с мелководья большой лягушкой. Я просто отступил в сторону, и когда он приземлился на четвереньки, пролетев мимо, просто и без затей рубанул сверху по худой шее. Хрустнуло, чавкнуло. И ещё один мертвяк замер, трепыхнувшись под конец.
Последний утопец выбрался на берег, и, пошатываясь, шагнул ко мне. Я, будто красуясь, встал в фехтовальную позицию, зачем-то сделал финт, и с разворота рубанул мертвяка по шее.
— Никак вы, м-мать, не научитесь! — выдохнул я, глядя, как отрубленная голова катится по пологому берегу к воде. — … что не хрен на человека лезть, когда у него добрая сабля с собой! — закончил я, наконец, свою мысль. И, выдохнув, огляделся.
Вот теперь стало тихо.
Я стоял, уперев руки в колени, судорожно дышал и никак не мог отдышаться. Лёгкие горели, в горле стоял вкус болотной тухлятины, с клинка на траву капала бурая, тягучая жижа. У берега лениво и мирно плескалась вода, по которой расплывались бурые пятна.
  
Я выпрямился, сплюнул и вытер саблю о траву. Что ж, до острова я добрался. Вот только страшно подумать, чем закончится визит, если так выглядит встречающая делегация. Посмотрев на болото, я с тоской представив себе обратный путь, выругался под нос и пошёл искать место посуше.
Искомое я нашёл шагах в пятидесяти от берега — небольшой пятачок утоптанной земли между корнями старой ольхи. Добравшись до него, я скинул ранец и прислонился к стволу. Руки тряслись, пальцы не слушались — будто мало мне самих утопцев, так ещё и апрельская водичка не располагала к купанию, и сейчас, когда отпускала горячка боя, меня начало потряхивать от холода. Повозившись с ремнями, я расстегнул ранец, откинул клапан и полез внутрь. Все три пистолета оказались сухими.