Ссыльный (СИ)

Мы отступили друг от друга. Быстро, одновременно, как два дуэлянта по команде секунданта. Варвара отвернулась, поправляя волосы. Я сделал шаг назад и принялся деловито осматривать ножны, будто на самом их кончике обнаружилось что-то чрезвычайно важное.
— Варенька! — Козодоев, увидев дочь, бросил ружьё и кинулся к ней. — Живая! Господи, живая! — схватил за плечи, оглядел, ощупал, убедился. Побелел, покраснел, повернулся ко мне — и в глазах его было столько всего, что я и разобрать-то сразу не смог.
  
— Жива, папенька, — Варвара мягко высвободилась из отцовских лап. — Александра Алексеича стараниями.
Козодоев посмотрел на трупы. На мёртвых борзых с хитиновой шкурой, на кости, устилавшие дно оврага, на егерские мундиры на мертвяках. На меня — перепачканного, в бурой слизи с ног до головы, со штуцером на плече, и кивнул.
— Вижу, — сказал он. И замолчал. На лице его отразилось напряжённая работа мысли, и мне было весьма интересно, что именно сейчас просчитывал козодоевский арифмометр.
Сабуров обошёл тела. Остановился у борзой, присел, потрогал хитиновые пластины на шее — и присвистнул.
— Это что ж за дрянь? — проговорил он, проведя пальцем по хитину. — Броня, что ли? У дохлой собаки?
— Похоже на то, — сказал я. — Сабля застряла, выстрелом добивать пришлось.
Сабуров поднял голову и посмотрел на меня. В глазах — не испуг, нет. Уважение и тревога в равных долях.
— Такого я даже на Кавказе не видел, — сказал он. — А я на Кавказе видел многое.
Бобров перекрестился — размашисто, от души, и, кажется, не в первый раз за это утро. Мошнин, который всё-таки выбрался из кустов на склоне и добрался до дна оврага, увидел борзых, позеленел и отошёл за дерево. Оттуда послышались характерные звуки. Ну, Евграф Поликарпович, бывает. Не каждый день мёртвых собак с крокодильими пастями видишь.
Егеря, опознав мундиры на мертвяках, переглянулись и притихли. Один, постарше, с обветренным лицом и седой бородой, снял шапку.
— Семёныч, — сказал он тихо, глядя на ближайшее тело. — И Кондрат. И Михейка… Вот, значит, куда они делись…
Козодоев молчал. Стоял, смотрел на мёртвых егерей — своих мёртвых егерей, — и лицо его было каменное, непроницаемое, как вчера за столом, когда Краснов ляпнул про ведьму. Вокруг шумели, переговаривались, Бобров что-то бормотал, собаки рвались с поводков и скулили, но Козодоев молчал. И это его молчание было выразительнее громкого крика.
Потом он повернулся к старшему егерю.
— Этот овраг, — сказал он. — Почему не чищен?
Егерь переступил с ноги на ногу, отвёл глаза.
— Дак мы сюда не ходим, Михал Василич… Место дурное, собаки не идут, мы и…
— Дурное место, стало быть, — негромко проговорил Козодоев. — В моих владениях. И вы. Туда. Не ходите!
Егерь побелел и замер, не зная, чего сказать.
— Ладно, — кивнул Козодоев. — Разберёмся.
В этих двух словах было что-то, наверняка известное козодоевской дворне, потому что слышавшие это егеря побледнели и невольно попятились. Козодоев же тем временем будто забыл об этом, повернулся ко мне и проговорил:
— Благодарю вас, Александр Алексеевич. Я обязан вам жизнью дочери.
Смешливый помещик, хвастающий крымским вином, куда-то спрятался, и наружу выбрался тот Козодоев, которого я вчера видел в кабинете. Серьзный и суровый. Тот, чьё слово значило больше, чем поступки многих.
— Не стоит благодарности, Василий Михайлович, — так же серьёзно ответил я, без ложной скромности и бахвальства. — Варвара Михайловна здесь тоже знатно отметилась. Три мертвяка здесь — её рук дело. Включая борзую, между прочим.
Глаза Козодоева округлились, он бросил на дочку взгляд, полный гордости, и тут же снова стал серьёзным. В его голове снова щёлкал арифмометр. И, кажется, сейчас я понимал, что именно он там считает. Овраг, набитый нежитью, на его землях, в трёх верстах от его поместья. Пропавшие егеря. Мёртвые борзые, которые стоили столько, что за эти деньги можно было купить деревню.
Ну и молодой Дубравин, в одиночку этот овраг зачистивший, и перед которым Козодоев, стало быть, теперь в долгу.
Интересно, в какую тетрадку Козодоев это запишет. И в какой столбец.
Я тоже посмотрел на Варвару, которая поправляла косы и старательно не глядела в мою сторону, — и подумал ровно одно.
Пожалел бы я, или нет, явись «спасители» парой минут позже?
  
Глава 21
 
Провожали меня, что называется, всем миром.
Козодоев стоял на крыльце, расставив ноги и заложив большие пальцы за жилет, и на лице его было написано такое выражение, будто он не гостя восвояси отправляет, а родного сына на войну. Варвара Михайловна стояла рядом — бледная, с расцарапанной щекой, но успевшая умыться и переодеться в платье. Впрочем, невзирая на бледность, выглядела она на удивление бодро для барышни, которую несколько часов назад чуть не сожрали мертвяки.
Козодоев, благодарный за спасение дочери, пытался оставить меня ещё на ночь, собираясь закатить пир на весь уезд, и остальные, кажется, были не прочь поддержать это начинание. Сабуров одобрительно крутил ус, Мошнин уже жевал что-то в ожидании, а Бобров, судя по выражению лица, мысленно прикидывал количество выпивки на предстоящем торжестве.
Но я категорически отказался.
Во-первых, мне следовало возвращаться в Малое моё Днище, где дел было, что называется, невпроворот. Во-вторых же…
Положа руку на сердце, я всерьёз опасался развития сцены, едва не случившейся у нас с Варварой Михайловной в мертвяцком овраге. И не потому, что дочка Козодоева мне не нравилась — напротив.
И именно это было хуже всего.
С Варей всё было более чем понятно. Девушка, воспитанная на романах, будто бы сама очутилась в одном из них. Сначала нежданный гость из самого Петербурга падает как снег на голову, уже через час стреляется с нежеланным воздыхателем, отстреливая тому мочку уха, блистает на ужине, а на следующий день спасает красавицу из лап вонючих мертвяков, предварительно уложив кабана одним выстрелом. Тут, пожалуй, трудно не влюбиться.
Я же…
Ну, со мной всё тоже было предельно ясно. Следуя своей дурной привычке, я не мог пропустить мимо себя привлекательную особу противоположного пола. Серьёзных намерений я не имел, а сорвать мимоходом цветок с козодоевской клумбы и удалиться восвояси…
Что-то подсказывало мне, что так лучше не делать. Чревато, так сказать, последствиями.
Да и девушкой Варвара Михайловна была хорошей. Незачем разбивать юное сердце. Пускай найдёт себе более подходящего кавалера — хоть в здешних краях с ними, кажется, и наблюдалось некое напряжение. Главное, чтобы Варя вслед за папенькой не решила, что раз «один из номеров», которым, несомненно, был Краснов, «выбыл» именно по моей вине — я теперь обязан его заменить.
Потому как, казалось мне, от осинки апельсинки не родятся, и если дочь Михаила Васильевича Козодоева втемяшивала себе что-то в свою хорошенькую головку — вряд ли она успокаивалась, пока этого не добивалась.
Словом, несмотря на все увещевания, я был непреклонен, и Козодоев в конце концов сдался. Сдался, впрочем, на своих условиях.
Не терпя никаких отговорок, он велел заложить коляску, в которую погрузили обещанный победителю охотничьего состязания ящик крымского — и, к моему немалому удивлению, бочонок с порохом. Не большой — фунтов на пятнадцать, — но по нынешним временам это было целое состояние. В Порхове такой бочонок мог потянуть рублей на сто, если не больше, да и то ещё поди купи — интенданты уездные за каждый фунт удавятся.
Старый лис явно понимал мою ситуацию — что не от хорошей жизни я к нему, считай, на поклон приехал о сере разговаривать. И отблагодарил меня за спасение дочки самым что ни на есть подобающим образом. По крайней мере, я воспринял это именно так. Потому что отказываться от пороха было бы не просто глупо, а преступно.
  
Порох — это жизнь. Моих мужиков, моих баб, моих детей, которые сидят за гнилым частоколом и молятся, чтобы дожить до рассвета. Порох решает. А кто его дал и что за это попросит — разберёмся потом.