Ссыльный (СИ)
И вот пришёл мертвяцкий мор, и как всё переменилось. Люди попрятались за стены, деревни опустели, поля заросли, а зверь вернулся. Кабан, олень, волк — все потянулись туда, откуда их когда-то выбили. Лес забирал своё, и мёртвые ему не мешали — нежити, похоже, дичь была неинтересна, у них другие вкусы. Так что в одном мору спасибо: зверя развелось столько, что Козодоев мог позволить себе устраивать охоты ради развлечения. Что ж, в своём праве, кто ему запретит? Даже в такую пору у помещиков свои забавы.
Козодоев появился минут через десять — в охотничьем сюртуке, высоких сапогах, с видом человека, которому предстоит великий день. Он оглядел компанию, удовлетворённо крякнул и хлопнул в ладоши.
— Ну-с, господа, пора! Кончайте чаёвничать, лошади ждут. Идёмте, идёмте, не задерживайте — егеря уже на месте, зверя ищут.
Вся честная компания засуетилась, собираясь. Двинулись по дорожке от беседки к конюшне — не торопясь, вразвалочку, как после хорошего завтрака и положено. По дороге Козодоев остановился, развернулся к нам и объявил:
— Значит, так, господа. Я решил нынче внести элемент разнообразия в нашу охоту. Надоели мне ваши загоны по номерам. Будем охотиться, как за границей! Конными!
По лицам присутствующих пробежала волна — от удивления до лёгкого испуга. На кабана конными охотиться было не принято. Не заяц, как никак. Бобров крякнул, Мошнин побледнел. Сабуров, впрочем, крутанул ус и хмыкнул — бывший кавалерист, ему хоть на кабана, хоть на медведя верхом.
— Ну и позвольте предложить вам, так сказать, состязание, — широко улыбнувшись, продолжал Козодоев. — Егеря поднимут кабана и погонят на нас, в поле. А уж там — кто первый добудет, того и трофей. Лично от меня победителю — выделанная голова зверя, чтоб над камином повесить, и ящик крымского. Только чур, — он поднял палец, — друг другу не мешать, под ружьё не лезть, и вообще осторожнее. Хватит нам тут крови, — усмехнулся и покосился на меня.
Я усмехнулся в ответ.
Парфорсная охота. Стало быть, Козодоев где-то услышал о благородных европейских забавах и решил, что его Язвищам негоже отставать от заграничных мод.
Вот только в Европе аристократы охотились на кабана конным строем с копьями — мастерство, доблесть, риск, все дела. А тут предлагалось палить из ружей с седла, принеся вышеозначенные мастерство и доблесть в жертву безопасности и удобству. Впрочем, глядя на собравшуюся компанию, — наверное, и правильно.
С копьём против кабана я бы, пожалуй, доверился только Сабурову. Остальные… Мошнин на лошади, с копьём, против кабана? Нет уж. Пусть лучше стреляют. Хотя насчёт безопасности я бы тоже поспорил — мысль о том, что кто-нибудь из этих стрелков промахнётся по кабану и всадит заряд в круп чужой лошади или, того хуже, в башку соседнему охотнику, — не казалась мне такой уж невероятной.
Ну да ладно, авось пронесёт. Главное под выстрел ни к кому из их благородий не соваться.
У конюшни нас уже ждали осёдланные лошади и… Варвара Михайловна.
Дочь помещика стояла у коновязи, и одета она была… необычно. Это самое мягкое слово, которое я мог подобрать.
Первое, что бросалось в глаза — на ней были брюки. Плотные, обтягивающие, заправленные в кожаные сапожки до колена. Поверх брюк была надета скошенная набок юбка-амазонка с длинным разрезом, которая прикрывала то, что не дозволено открывать приличиями, и создавала видимость их соблюдения. Именно видимость — потому что брюки под юбкой видны были невооружённым глазом, и весьма, надо сказать, убедительно видны. Сверху на девушке был приталенный редингот модного песочного цвета, без лишних украшений, но сидящий идеально. Шляпку Варвара Михайловна надевать не стала, ограничившись тем, что собрала волосы в две тугие косы пшеничного цвета, переброшенные на грудь.
Компания, подошедшая от беседки, при виде Варвары издала звуки разной степени изумления. Сабуров спрятал взгляд — оценивающий, и, безусловно, одобрительный. Бобров закашлялся, Мошнин покраснел и уставился себе под ноги, а Лихачёв, как всегда, промолчал, но чуть прищурился.
Мне, признаться, внешний вид Варвары Михайловны понравился. Появись дама в таком наряде на Невском — мужская половина Петербурга пришла бы в неистовый восторг, а женская предала бы анафеме и вычеркнула из всех приглашений до скончания века. Но мы были не на Невском, а в Порховском уезде, и здешние правила приличий, видно, допускали больше вольности. Во всяком случае, козодоевские — уж точно.
— Варвара Михайловна у нас знатная выдумщица, — сказал хозяин, и по тону было слышно, что он дочь не осуждал, а вроде как даже гордился. — Она считает, что удобство важнее приличий. И кто я такой, чтоб с нею спорить?
Он оглядел собравшихся вроде как даже с вызовом — и, разумеется, среди всей честной компании не нашлось никого, кто мог бы Козодоеву возразить.
Впрочем, внимание общества довольно быстро переключилось — когда Варвара подошла ближе и стало видно то, что висело у неё на плече.
Штуцер. Лёгкий, небольшой, с резным прикладом и латунными приборами. И — капсюльный. Я невольно перевёл взгляд на собственное оружие, и ощутил нечто вроде дежавю. Оба ружья были словно родственники — одна школа, одна рука, одна манера. Не нужно было особенно сильно разбираться в оружии, чтобы понять: оба ружья принадлежали руке одного и того же мастера. Разве что Варварин был легче, изящнее — как и его хозяйка.
Сабуров подошёл, попросил разрешения взглянуть. Варвара подала штуцер, Сабуров повертел его в руках и присвистнул.
— Серьёзная вещица. Бурдыкинская работа?
— Она самая, — кивнул Козодоев, и на физиономии его было написано такое самодовольство, что хоть на стену вешай вместо кабаньей головы. — Варвара Михайловна у нас настолько амазонка, что на прошедшие именины попросила у батюшки не кружева какие-нибудь, а свой личный штуцер. Ну, как я мог устоять?
Взгляд его скользнул по мне — мимолётно, но я поймал. Мол, видал, Александр Алексеевич? Не одни залётные столичные барчуки могут бурдыкинскими штуцерами щеголять. Я чуть качнул головой. Принял к сведению, Михал Василич. Принял.
Варваре подвели лошадь. Не кобылку — жеребца. Тёмно-гнедого, горячего, нервно перебирающего ногами, с влажными, раздувающимися ноздрями. Конь был из тех, что под дамское седло не ставят, — строптивый, норовистый, это по всему было видно. Однако Варвара Михайловна подошла к коню, потрепала по шее, что-то шепнула на ухо — и одним лёгким движением вскочила в седло. По-мужски. Нога с одной стороны, нога — с другой.
Юбка-амазонка скособочилась, открыв брюки во всей красе. Вершинин поправил пенсне, а Бобров ещё раз крякнул.
Мне подвели Буяна. Тот, отдохнувший и накормленный козодоевским овсом, выглядел почти довольным — насколько может выглядеть довольной скотина с характером дворового хулигана, но кусаться конь не пытался, что уже было хорошим знаком.
Я вскочил в седло, подобрал поводья и дождался, пока взберутся в сёдла остальные. Компания подтянулась — Сабуров на крупном рыжем мерине, Бобров на тяжёлой крестьянской лошади, которая выглядела так, будто жалела, что не осталась пахать, Мошнин ехал на толстой гнедой кобыле, под стать себе, Лихачёв — на неприметной каурой лошадке, которая, как и её хозяин, не бросалась в глаза, но двигалась ловко и собранно. Вершинин взгромоздился на поджарую серую кобылу, а замыкал Козодоев — на массивном, тяжеловатом, но явно выносливом вороном, который нёс хозяйскую тушу с философским смирением.
Позади ехала свита — егеря, слуги, все те, кто должен был делать козодоевскую охоту комфортной и приятной. Кавалькада двинулась по дороге к лесу, и со стороны, полагаю, зрелище было то ещё: помещики в охотничьих сюртуках, слуги с ружьями, пыль из-под копыт — и впереди всех девушка в брюках и рединготе, верхом по-мужски на горячем жеребце.
Варвара пристроилась рядом со мной. Ехали шагом, не торопясь — до места, как объяснил Козодоев, было версты три, и торопиться было некуда.
— Как спалось на новом месте, Александр Алексеевич? — спросила она, и тон был лёгкий, светский, как будто мы ехали не на кабана, а на пикник.