Ссыльный (СИ)
На свободной стене висела карта губернии, с пометками, флажками и какими-то значками. А центральное место занимал массивный рабочий стол, заваленный бумагами. И лежали они тут не для солидности, судя по многочисленным чернильным пятнам. Здесь работали часто и с полной самоотдачей. И ни одной фарфоровой пастушки, что характерно.
Забавно. Выходит, что вся эта вопиющая безвкусица — лишь показуха, призванная усыпить бдительность и составить о хозяине впечатление провинциального недалёкого кутилы. Интересно… Учтём.
Козодоев шагнул к столу и, прежде чем усесться, убрал в сторону несколько толстых тетрадей в кожаных переплётах. Убрал небрежно, как убирают ненужное. Но я успел заметить — буквально мельком, краем глаза — раскрытую страницу верхней тетради, исписанную мелким, аккуратным почерком. Столбцы, фамилии, суммы. Первая же строчка, которую я разобрал, гласила: «Калинин — 120 рублей». Ниже — ещё фамилии, и фамилий этих было много. Целый столбец.
Долговая книга. Вот значит как… Козодоев, значит, ссужает деньги, и ссужает многим. И секретарь канцелярии — тоже у него в должниках. Это многое объясняет. И «дружбу» с уездом, и угодливые улыбки за столом, и всё остальное. Не уважение — зависимость. Интересно, кто ещё в этом списке…
Козодоев задвинул тетради в ящик стола и повернулся ко мне с улыбкой.
— Присаживайтесь, Александр Алексеевич. Коньячку?
Не спрашивая ответа, он достал из шкафчика бутыль из тёмного стекла и два пузатых бокала. Плеснул — щедро, не скупясь, и без той показной гордости, с которой давеча рекламировал крымское вино. Просто налил — и всё. Но я и без комментариев видел: коньяк был хорош. Это было очевидно и по запаху, и по цвету, и по самой консистенции жидкости — тёмной, густой, с тёплым янтарным оттенком.
Поставив передо мной бокал, Козодоев достал из ящика стола шкатулку из светлого дерева, отделанный серебром по углам, откинул крышку — и мне в нос тут же ударил запах: плотный, сладковатый, земляной аромат хорошего табака. Сигары лежали в ряд, тёмные, маслянистые, проложенные пергаментной бумагой.
— Откуда такая красота? — не удержался я.
— Есть ещё каналы, — Козодоев позволил себе скромную улыбку. — Пока не все перекрыли.
Он достал две сигары и передал мне одну. Серебряным сигарным ножом — маленьким, изящным, на удивление тонкой работы — срезал кончик у своей, потом у моей. Затем достал из шкатулки тонкую кедровую лучину, запалил от свечи на столе и поднёс пламя к ножке сигары, поворачивая её в пальцах, медленно, давая табаку прогреться, прежде чем затянуться.
Всё честь по чести — лучина кедровая, не серная спичка, не свечка, чтобы вкус не испортить. Знал, стало быть, церемониал. Или нахватался откуда-то и старательно изображал знатока. Впрочем, когда он, наконец, затянулся и выпустил дым, я заметил, как он чуть поморщился и сглотнул — затянулся глубже, чем следовало. Не привык. Курил для виду, для дела, для антуража — но не для удовольствия. Ну, это его трудности. Главное, что я сам умею получать от этого процесса удовольствие.
Я раскурил свою — не торопясь, по привычке, набранной в петербургских клубах, где к сигарам относились серьёзнее, чем к женщинам. Дым лёг на язык мягко, чуть сладковато, и я на мгновение закрыл глаза. Хорошая сигара. Давно не курил таких. Полагаю, не ошибусь, если предположу испанское происхождение. Таких сейчас даже в столице найти дорогого стоит.
Некоторое время мы молчали. Пили коньяк, курили. За окном стемнело, с улицы доносились далёкие голоса — дворня заканчивала дела, собаки Вершинина лениво перебрехивались на псарне. Мирная картина, если не знать, что за частоколом бродит нежить.
Козодоев заговорил первым — неторопливо, между затяжками, как бы ни о чём.
— Ну-с, Александр Алексеевич… Расскажите-ка мне, как вы там в своём Днище устроились. Хозяйство-то большое, и забот, полагаю, невпроворот? Людишек-то хватает?
Я едва не хмыкнул. Издалека заходит, старый лис. Он не мог не знать, как обстоят дела в Малом Днище, но хотел услышать, насколько всё плохо, от меня самого. Сразу поставить меня в уязвимую позицию. Да, с таким ухо востро держать надо.
— Устраиваюсь пока, — ответил я. — Налаживаю дела помаленьку.
— Мельницу-то починили? Я слышал, она у вас стоит уже который год. А ведь мельница — первое дело в хозяйстве. Без муки какая жизнь?
— Да вот как раз очистили от мертвяков на днях. Механизм цел, жернова рабочие. Запруду расчистим — и пойдёт. Запас зерна какой-то есть, муки смелем — всё проще будет.
— Вон как, — Козодоев крутил сигару в пальцах, глядя на огонёк. — Это хорошо. А как с заводиком вашим? Селитряным? Тоже в планах, полагаю?
— Не без этого, — кивнул я, внутренне поморщившись. Знает, знает, куда бить, зараза…
— Народу-то хватит? Для заводика-то. Мне помнится, у деда вашего там десять человек работало, не меньше. А у вас сейчас сколько мужиков? Полтора десятка?
Осведомлён, зараза. До последнего мужика осведомлён. Я затянулся и промолчал, пожав плечами. Козодоев подождал, не услышал ответа, затянулся тоже — и на этот раз закашлялся, сдержанно, в кулак. Глубоко хватил. Я изобразил сочувствие.
— Крепкие, — сказал Козодоев, утерев глаза и кивнув на сигару, будто кашлял от крепости табака, а не от неумения курить. — Ну да ладно. Вижу, что вы, Александр Алексеевич, человек сдержанный. В карты играете, поди? — он хмыкнул. — Что ж, уважаю. Тогда скажите мне напрямую — что за дело вы ко мне привезли?
Прелюдия кончилась. Обходные манёвры не сработали, и Козодоев, надо отдать ему должное, не стал тянуть. Спросил напрямую. Ну что ж, и я увиливать не стану.
— Вот как раз из-за заводика я к вам, Михаил Васильевич, и решил заглянуть. — Придерживаться форсу про «прогуливался верхом неподалёку» сейчас не имело никакого смысла. Хватит уклончивостей, с Козодоевым кружева плести бесполезно, он их сам плетёт лучше любого. — Хочу запустить заводик. Только делать хочу на нём порох. Селитра собственная будет, угля нажжём… А вот с серой неувязочка выходит. Серы у меня нет, и мне сказали, что достать её можно через вас.
Козодоев затянулся. Помолчал, отхлебнул коньяку, покатал во рту, сглотнул. Не торопился. Человек, привыкший торговаться, знает, что первый, кто заговорит после предложения, проигрывает. Я тоже это знал. И тоже молчал.
— Через меня, — Козодоев, наконец, заговорил, — многое можно достать. И серу в том числе. Но удовольствие это недешёвое, Александр Алексеевич. Серу везут из Самарской губернии, путь неблизкий, а дороги нынче… — он махнул рукой, — сами понимаете, какие. Обозы охранять надо, людей нанимать, мертвяков по дороге отстреливать. Всё это в цену входит. Готовы ли вы платить ту цену, которую попросят?
И которую ты накинешь сверху, — подумал я. Старый лис.
— Я готов заплатить за первую партию две цены, — сказал я. — Но не деньгами. Порохом. По местным расценкам, с отсрочкой до первой партии производства.
Козодоев внимательно, цепко и безо всякой улыбки посмотрел на меня сквозь сигарный дым. По сути, я только что попросил у него денег в долг, и мы оба это понимали. Как понимали, что таким образом я попадаю в ту самую тетрадь с фамилиями и суммами, которая лежит в ящике стола. Чуть ниже строчки «Калинин — 120 рублей».
Попасть в зависимость к Козодоеву — перспектива, от которой хотелось тотчас же развернуться и уехать домой, в ночь и сквозь строй мертвяков. Но ехать домой без ответа — значит оставить деревню без пороха. А без пороха…
Ну, без пороха мы уже знаем, что бывает.
— У меня к вам, Александр Алексеевич, встречное предложение, — Козодоев откинулся в кресле и сложил руки на животе. — В своё время я предлагал вашему дедушке, да будет память его светлой, участие в том самом заводике. Совместное, так сказать, предприятие. К сожалению, договориться мы не успели — Григорий Павлович покинул нас, прежде чем мы пришли к согласию. Потому я повторю предложение вам.
Он сделал паузу, затянулся и выпустил дым.