Ссыльный (СИ)

Увидев господский двор вблизи, я едва удержался, чтоб не присвистнуть по-мальчишески.
Аккуратные, ухоженные газоны были изрезаны мощёными камнем дорожками, что разбегались во все стороны. Вдоль центральной аллеи стояли каменные скульптуры — какие-то львы, античная дама с отбитыми руками, мужик в тоге. Сад. Беседка в глубине. Цветники — пустые ещё, апрель, но видно было, что летом тут всё благоухает и радует глаз.
  
Ничего себе соседушка. Мы в Малом Днище мертвяков саблей рубим и в ведро по ночам ходим, а тут — скульптуры и газончики. В двадцати вёрстах.
М-да. Большой человек, как и говорил Ерофеич. Большой.
За воротами я спешился. Подскочил мальчишка, босой, вихрастый, ухватил Буяна за повод — и тут же отдёрнул руку, потому что Буян, верный себе, клацнул зубами, пытаясь хватануть пацана.
— Кусается, — предупредил я. Поздновато, правда.
— Ничего, барин, мы привычные! — мальчишка, впрочем, был не промах: перехватил повод покороче, потрепал коня по шее и что-то шепнул ему на ухо. Буян фыркнул, но успокоился. — На конюшню сведу, напою, овсом накормлю. А вы по этой дорожке идите, вас встретят.
Я кинул ему гривенник, мальчишка поймал на лету и просиял. Буян, заслышав слово «овёс», пошёл за ним послушно, без возражений. Продажная скотина. Хотя я его понимаю. Овес тут, чай, не чета тому, что в Малом Днище. Тоже изголодался, конь такой.
Я поправил сюртук и двинулся по каменной дорожке. Шёл один. Без провожатого, без лакея, без камердинера, который бы распахнул дверь и возгласил «Александр Алексеевич Дубравин!» — как полагается, когда к порядочному человеку приезжает порядочный гость. Мальчишка с конюшни — не в счёт.
Мелочь, конечно. Можно списать на деревенские нравы — откуда тут, в глуши, знать тонкости столичного этикета. Но я человек недоверчивый — жизнь научила, — и в голове тут же отложилось: не встретили, не проводили, не представили…
Может, действительно не умеют. А может, хозяин хочет, чтоб гость потоптался, поозирался, почувствовал себя чуть-чуть не на месте. Мелкий приём, старый как мир: заставить человека подождать — уже маленькая победа. В Петербурге этим грешили все от графинь до швейцаров.
Впрочем, ладно. Я не из тех, кого смущает отсутствие ковровой дорожки.
Дорожка обогнула дом и вывела к той самой беседке, что я заметил издали. Увидев перед беседкой площадку с самым настоящим фонтаном я всё-таки тихонько присвистнул. Кучеряво тут живут, ничего не скажешь. Фонтан, правда, не работал — то ли не сезон, то ли сломался, — но каменная чаша с позеленевшим купидоном посередине смотрелась солидно. И пахло тут хорошо — не мертвечиной, не гнилой соломой, а чем-то жареным, пряным, мясным, отчего у меня немедленно свело желудок и напомнило, что завтракал я давно, а Марфин узелок с салом и хлебом сожрал ещё в первый час дороги.
В беседке в тени раскидистых лип стоял длинный стол, и стол этот ломился. Тут было всё, по чему я истосковался за две недели в Малом Днище: фарфор, хрусталь, графины с чем-то тёмно-красным, блюда с мясом, рыбой, пирогами. За столом сидело человек семь или восемь — мужчины в сюртуках разной степени провинциальности, и при виде меня разговор стих.
С торца стола поднялся человек. Насколько я понял, это и был сам хозяин.
Козодоев оказался крупным. Коренастый, широкоплечий, с мощной бычьей шеей, на которой сидела большая круглая голова с залысинами и густыми кустистыми бровями. Лет пятьдесят пять, может — шестьдесят, но из тех мужиков, что и в шестьдесят дадут молодому фору и не запыхаются.
Руки — лопаты, пальцы толстые, красные, на мизинце — перстень с большим камнем. Лицо — широкое, мясистое, с играющей на нём радушной и хлебосольной улыбкой от уха до уха.
Глаза при этом не улыбались. Были они у Козодоева маленькие, цепкие, и глядел помещик на меня так, как купец глядит на товар, прикидывая, сколько стоит и за сколько можно перепродать.
— Ну, здра-авствуйте, Александр Алексеевич, — протянул он, обходя стол и направляясь ко мне с распростёртыми руками, будто я был долгожданным родственником, а не незваным визитёром. Голос у него был густой, обстоятельный, с тем особенным купеческим распевом, когда каждое слово ложится округло и весомо, как монета на прилавок. — Вот уж не ожидал, вот уж сюрприз! Наслышан, наслышан, разумеется. Как же — молодой Дубравин… Проходите, проходите, милости прошу.
Он остановился передо мной, оглядел — сверху вниз, неторопливо, как оглядывают лошадь на ярмарке, и я поймал тот самый мгновенный холодок оценки, который прячется за радушием, как нож за спиной.
— На батюшку похожи, — сказал Козодоев, чуть наклонив голову. — Лицом — вылитый Алексей Григорьевич, царствие ему небесное. Скулы те же, и вот это вот, — он неопределённо повёл рукой у собственного рта, — усмешечка… Да. На деда — меньше, конечно. — Пауза. — Впрочем, возможно, оно и к лучшему.
Что именно «к лучшему», он не уточнил. Я переспрашивать не стал, хоть фразочка и была на грани.
— Присаживайтесь, Александр Алексеевич, — Козодоев широким жестом указал на стол. — Устали с дороги, полагаю? Проголодались? Сейчас всё устроим, не беспокойтесь. Тут у нас, конечно, не Петербург, — он улыбнулся с таким видом, будто ему было прекрасно известно, что его стол даст фору иному петербургскому, — но с голоду не помрёте. За слуг ваших тоже не переживайте, их накормят отдельно.
Он выдержал паузу — ровно ту, которая нужна, чтобы взгляд собеседника слегка изменился.
— Вы ведь слуг в деревне оставили?
Вот оно. Аккуратненько, между делом, с заботливой улыбочкой — а на деле щупает. Знает прекрасно, что я приехал один, — дозорные доложили ещё у ворот. Хочет, чтоб я сам сказал, чтоб за столом услышали. Ссыльный барин из разорённого поместья, у которого и слуг-то нет. Дворянчик без свиты — не дворянин, а так, недоразумение.
— Да я, знаете ли, без сопровождения приехал, — спокойно сказал я. — Прогуливался верхом, оказался неподалёку — дай, думаю, загляну, познакомлюсь, раз уж всё равно поблизости.
По столу пробежал шёпоток, и я с удовлетворением отметил, что реакция оказалась не совсем та, на которую рассчитывал Козодоев. В том шепотке звучала не насмешка, а удивление. И за ним — уважение, осторожное, с оглядкой, но вполне различимое.
«Прогуливаться верхом» за двадцать вёрст от своего владения, в одиночку и без охраны — на это по нынешним временам недюжинная отвага нужна. Или безумие, но безумие тоже уважают — особенно те, кто сам за ворота выйти боится.
Козодоев и бровью не повёл. Хороший игрок лица не теряет. Однако то, что удивился — всё равно видно было.
— Хороша прогулка, — усмехнулся он. — И часто вы так… прогуливаетесь?
— Иногда, — я неопределённо дёрнул плечом. — Очень, знаете ли, прочищает голову. Мыслительному процессу способствует.
За столом зашептались сильнее.
— Ну что ж, — Козодоев повернулся к столу, — Илья Андреич, будь добр, уступи его благородию место.
По левую руку от Козодоева сидел молодой человек — мой ровесник или чуть моложе, светловолосый, с тщательно уложенными волосами и выражением лица, которое, видимо, должно было производить впечатление аристократической скуки. Хотя на деле производило впечатление мелкой обиды на весь белый свет.
Сюртук на нём был щёгольский, насколько позволял провинциальный шик: чуть устаревшего фасона, но из хорошего сукна, с претензией на столичность. При словах Козодоева Илья Андреич дёрнул щекой, посмотрел на меня без малейшей приязни и поднялся — медленно, с видом человека, у которого отбирают что-то ему принадлежащее.
  
— Разумеется, Михал Василич, — процедил он. — Как прикажете.
И пересел на другой конец стола, прихватив свой бокал.
Я занял освободившееся место. Козодоев сел рядом, махнул рукой — и передо мной немедленно появился хрустальный бокал.
Я огляделся.
Компания подобралась пёстрая. Семеро мужчин, не считая Козодоева и меня. Лица разные, но типаж — один: помещики помельче из тех, что крутятся вокруг всякого «большого человека», как мухи вокруг варенья. По одному — никто, вместе — свита, которая и создаёт «большому человеку» его величину. Смотрели собравшиеся на меня с любопытством, кто-то — с настороженностью, кто-то — с плохо скрытым превосходством. В глазах прямо так и читалось: «Интересно, что за птица и стоит ли принимать всерьёз?».