Ссыльный (СИ)

Жизнь. Худая, тощая, еле теплящаяся — но жизнь.
И она, чёрт её дери, была теперь моей ответственностью.
Дверь скрипнула, в горницу заглянул Ерофеич.
— Банька готова, барин. Пожалуйте.
Я поднялся.
Что ж. Начнём с малого. Помоюсь, поем, высплюсь. А завтра…
  
Глава 2
 
После бани я почувствовал себя почти человеком.
Чистая рубаха, сухие портки, ощущение вымытого тела — удивительно, как мало нужно для счастья, когда несколько дней подряд трясёшься в экипаже, а потом скачешь тридцать вёрст по мертвецкому бездорожью. Волосы ещё были влажные, кожа горела после веника — Марфа, при всей своей деревенской простоте, баню блюла отменно, — и жизнь на краткий миг показалась не такой уж поганой.
  
Краткий миг продлился ровно до тех пор, пока я не выглянул в окно и не увидел гнилые зубы частокола, скалящиеся в начинающее сереть небо.
Впрочем, довольно хандрить. Желудок требовал внимания с каждой минутой всё настойчивее, и я был склонен уделить ему требуемое.
Горница Ерофеича, она же столовая, она же, кухня, преобразилась. Марфа расстаралась на славу, и стол, застеленный чистой, хоть и многократно стиранной скатертью, ломился от снеди.
Нет, разумеется, столичным ресторациям здесь было не ровня. Ни тебе устриц, ни каплунов, ни шампанского в ведёрке со льдом. Однако же…
Посреди стола красовался чугунок с наваристыми щами, от которых поднимался пар, и запах стоял такой, что у меня немедленно свело скулы. Рядом — глиняная миска с рассыпчатой кашей, щедро сдобренной топлёным маслом. Солёные огурцы в плошке — крепкие, пупырчатые, с укропными зонтиками и листом хрена. Квашеная капуста, блестящая от рассола, с мелко нарезанной морковью. Краюха ржаного хлеба, свежего, с хрустящей коркой — когда только успели испечь? Горшочек с грибами — судя по запаху, белыми, в сметане томлёными. Лук, нарезанный толстыми кольцами, и рядом — крынка с чем-то густым и белым, видимо, простокваша…
Не графские разносолы, верно. Но я, признаться, в этот момент отдал бы все графские разносолы за этот стол, этот запах и эту лавку, на которой можно было сидеть, не рискуя быть сожранным.
— Не побрезгуйте, барин, — Марфа поклонилась и отступила к печи. — Чем богаты…
— Марфа, — искренне сказал я, — если бы я мог, я бы тебе орден выписал.
Марфа зарделась и убежала в сени, а Ерофеич, проводив жену взглядом, покрутился на месте, покашлял и, покраснев, полез куда-то за печь. Вернулся он с большой мутной бутылью, заткнутой тряпицей.
— Вот, барин, — проговорил он, пряча глаза с выражением человека, делающего нечто не вполне приличное. — Это вот, стало быть… Как бы, того… Не вина столичные, конечно, но…
— Самогон? — уточнил я.
— Ну… Да, — Ерофеич потупился. — Свекольный. Я ж его так, для лечебных, можно сказать, целей… Для растирки, стало быть…
— Ерофеич, — сказал я. — Наливай.
Староста просиял.
— Вот это по-нашему! Вот это я понимаю, барин!
Он метнулся к полке, достал две глиняные чарки, плеснул в обе из бутыли. Жидкость была мутная, чуть желтоватая, и пахла… Ну, скажем так, своеобразно.
— С прибытием, стало быть, барин! — Ерофеич поднял чарку. — Дай бог здоровья, и чтоб мертвяки стороной обходили!
— Аминь, — пробормотал я, и мы чокнулись.
Я выпил.
Горло обожгло так, словно я хлебнул жидкого огня. Из глаз брызнули слёзы, в животе полыхнуло, и на несколько секунд я утратил способность дышать. Свекольный самогон Ерофеича мог бы с успехом использоваться для снятия краски с кораблей, травления тараканов и, при необходимости, в качестве зажигательного средства на поле боя.
— Крепка, зар-раза… — просипел я, утирая слёзы.
— Двойной перегонки! — с гордостью сообщил Ерофеич, который, судя по его невозмутимой физиономии, подобных проблем не испытывал. — Огурчиком закусите, барин, огурчиком!
Я закусил. Стало легче. Набросился на щи — и на какое-то время утратил интерес к разговорам.
Щи у Марфы были отменные. Наваристые, густые, с разварившейся капустой и — я не сразу поверил — кусками мяса. Не бог весть какого, но мяса. Каша таяла во рту. Грибы в сметане были и вовсе великолепны. После третьей ложки я окончательно уверился, что Марфа — главная ценность этого Богом забытого села.
Ерофеич деликатно помалкивал, пока я ел, лишь подкладывая то хлеба, то огурцов. Налил по второй. Я выпил уже без содрогания — то ли привык, то ли первая чарка выжгла все нервные окончания в горле.
— Ну, — сказал я, отодвигая пустую миску и вытирая рот рушником. — Рассказывай, Ерофеич. Как живёте, чем живёте, и как, собственно, выживаете.
Староста вздохнул, подлил себе самогону, покрутил чарку в толстых пальцах.
— Как живём, барин… Да вот так и живём. Еле-еле.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — уже без суеты и причитаний, спокойно и обстоятельно. И в этом обстоятельном тоне проглядывал совсем другой человек — не суетливый мужичок, а усталый, битый жизнью мужик, который тянул на своём горбу целую деревню.
— При дедушке вашем покойном, царствие ему небесное, жили мы, барин, неплохо. Поля пахали, хлеб сеяли, мельница работала, заводик селитряный — тоже. Оброк платили исправно, дедушка ваш строг был, но справедлив. Ну, в общем, жили. Не то чтоб богато, но и не бедствовали.
— А потом? — спросил я, хотя ответ был очевиден.
— А потом мертвяк пришёл. — Ерофеич сказал это так буднично, как сказал бы «а потом дожди зарядили». — Сперва-то далеко было, слухи только доходили. Мол, в Малороссии неладно, мол, покойники из могил встают. Мы тут посмеивались — брехня, мол, чего только хохлы не придумают… А потом…
Он махнул рукой.
— А потом и до нас докатилось… Сперва один забрёл, потом другой. Мужики сперва справлялись. А потом их столько попёрло, что… — Ерофеич покачал головой. — Сначала-то народ подхватился. Взяли люди топоры да вилы, мертвяков, чтоб, значицца, загнать в свои могилы… Да куда там… Не хватило силы. Трупов-то не убить… Народ — кто разбежался, а кого и пожрали. Дедушка ваш покойный из Порхова солдат выписывал. Ну те приехали, деревню зачистили, строго наказали — частокол держать, ночью не выходить, а дальше, мол, сами. У них, мол, и без нас забот хватает…
— Понятно, — кивнул я. — Дальше.
— А дальше дедушка ваш захирел. Как известие пришло, что Ляксей Григорич, батюшка ваш, на войне голову сложил… — Ерофеич перекрестился, — так старый барин будто надломился. Пил, ни с кем не разговаривал, потом слёг, а через полгода и помер. Царствие ему небесное.
Я молча кивнул. О деде я знал мало. Собственно, обо всём, что касалось моей семьи, я знал прискорбно мало. Батюшка, пока был жив, о родовом гнезде рассказывал скупо и неохотно. Мне всегда казалось, что он стыдится — то ли захолустного имения, то ли чего-то другого, чему я тогда не мог подобрать названия.
— А управляющий? — спросил я. — Дед должен был оставить управляющего.
— Оставил, как не оставить, — Ерофеич скривился так, будто надкусил гнилой орех. — Яшка Дьяков, прохвост из уездных. Дедушка ваш его ещё при жизни нанял, когда сам уже не мог хозяйством заниматься.
— И что Яшка?
— А что Яшка… — Ерофеич налил себе ещё, выпил одним глотком. — Пил, воровал, баб щупал. Ещё и порол за каждую провинность, и не столько за провинность, сколько по настроению. Скотина был, одним словом. Мертвяк его в прошлом году и пожрал. Да только такую погань, видать, даже непокойцы жрать побрезговали — не до конца сожрали. Яшка сам мертвяком обратился. Бродил по деревне, зубами щёлкал. Мужики его в озеро загнали, он там три дня и барагозил, пока Гришка не сжалился, да не застрелил дурака. Туда ему и дорога.
  
— Да что ж он тут воровал-то? — не удержался я. — Тут ведь и воровать-то нечего.
— Дак ведь и находил же, вашбродь, шельмец, находил! — Ерофеич хлопнул себя по колену. — Мы-то как-то жили все эти годы. Худо-бедно, но тянулись. Скотинка была, зерно сеяли, огороды держали. Это вот последний год мы совсем захирели. Как град урожай побил — так и всё. На подножном корму сидим, считай. Ежели б не грибы да ягоды — так и помирать бы впору.