Ссыльный (СИ)

— Стреляй, барин! — послышался крик Григория. — Стреляй!
Я нажал спуск.
Грохнул выстрел, штуцер лягнул в плечо, пороховой дым заволок поляну. А когда он рассеялся, я выругался. Мёртвая животина умудрилась увернуться в последний миг, и пуля, которая должна была разнести ему череп, вошла в туловище. Под лопатку, навылет — я слышал шлепок свинца о дерево за ним.
Дыра в боку не причинила ему ни малейшего неудобства. Из неё даже не текла кровь. Течь было нечему. Волк оскалился и бросился вперёд.
  
За спиной раздались крики. Мужики побросали топоры и ломанулись врассыпную — только ветки затрещали. Через три секунды на поляне остались только я, Григорий и мёртвый волк.
Григорий вскинул штуцер и выстрелил. Вспышка, грохот, дым — но волк прыгнул раньше. Туша в полсотни фунтов врезалась в охотника и сбила его с ног, выстрел ушёл куда-то в кроны деревьев, распугав ворон.
Григорий рухнул на спину, волк навалился сверху. Пасть лязгнула у самого лица — зубы клацнули в сантиметре от носа. Григорий вцепился зверю в горло обеими руками, пытаясь удержать, но руки скользили по шерсти, и морда медленно, неумолимо продвигалась ближе. Мертвяцкая слюна тянулась нитями и капала Григорию на лицо.
Перезарядить штуцер я не успевал. Мерка, пыж, пуля, шомпол, капсюль — двадцать секунд, которых у Григория не было. А волк, меж тем уже раззявил пасть и готовился впиться в глотку поваленному наземь охотнику.
Я отшвырнул ружьё, выхватил саблю и бросился к ним.
Три шага, четыре…
Уже сейчас я видел, что не успеваю. Набрав полную глотку воздуха, я, сам не зная, зачем, скорее — чтоб сделать хоть что-нибудь, гаркнул:
— Стоять!
Да так, что вороны с деревьев разлетелись.
И, к моему удивлению, волк замер.
Не отвлёкся, не отвернулся, а именно замер, оцепенел с распахнутой пастью. В тот же момент я почувствовал, как виски сдавило болью, а перед глазами мелькнули тёмные круги, будто от чудовищного напряжения. Но уже через секунду наваждение спало, а волк, будто порвав невидимые путы, снова рванулся пастью к Григорию. Но я уже был рядом.
Размахнувшись, я изо всех сил вогнал клинок волку в шею — по самую гарду, с хрустом, пробив мышцы и позвонки. Волк дёрнулся, развернул ко мне морду и щёлкнул зубами в сантиметре от руки. Я отшатнулся, выпуская рукоять, и сабля, намертво заклиненная между позвонками, осталась торчать в шее волка. Да чтоб тебя!
Тварь зарычала — утробно, булькающе, и снова навалилась на Григория. Тот за краткий миг, на который мне удалось отвлечь зверюгу, извернулся, дотянулся до своего штуцера, и за мгновенье до того, как зубы сомкнулись у него на лице, сунул ствол волку в пасть. Лязгнули по металлу зубы, сомкнулись на стволе…
— Давай… барин… — прохрипел Григорий, едва удерживая зверя. Руки охотника тряслись, волк давил сверху… Долго так Григорий не продержится. — Делай… чего-нибудь…
Терцероль.
Я выхватил пистоль из-за пояса, шагнул вплотную, сунул укороченные стволы волку за ухо — туда, где череп тоньше — и спустил оба курка разом.
Грохот ударил по ушам так, что мир на мгновение выключился. Облако порохового дыма накрыло всех троих. Волка мотнуло, как тряпичную куклу, — полчерепа разлетелось кусками, на землю посыпались осколки костей. Тело обмякло, зубы, стискивающие ствол, разжались…
Я схватил тварь за расползающуюся под пальцами шерсть на загривке, и стащил с Григория. Тяжёлый, зараза! Туша шмякнулась в хвою и замерла.
Григорий отполз и упёрся спиной в сосну. Глаза бешеные, борода в слюне, рубаха разорвана… Дышал охотник с присвистом.
Я стоял над дохлым волком. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. В ушах звенело. Пороховой дым рассеялся, сквозь него проступило окружение: поляна, стволы елей, разбросанный инструмент, опрокинутое ведро. Мужиков не было. Ни одного. Сбежали. Все четверо.
Вот стервецы!
Я присел рядом с волком. Потянул саблю — сидела мертво. Упёрся ногой в тушу, дёрнул. Раз. Другой… С третьего раза клинок вышел, со скрежетом и чавканьем, от которого к горлу подступила тошнота. Я вытер клинок о хвою, потом обтёр о волчью шкуру. Машинально — руки делали все сами, голова была занята другим.
— Это что ж получается, — пробормотал я, — и зверьё перекидывается?
— А ты не знал? — голос Григория был хриплый, севший. Он всё ещё сидел у сосны и, похоже, вставать не собирался.
— Нет.
— Редко, но бывает, — Григорий сплюнул. — Я такой дряни давно не видал в наших краях. Видать, совсем хреново дела у нежити, раз к нашей деревне забрёл. Тут-то и жрать нечего… Для такой туши…
Охотник помолчал, потом полез за пазуху, достал плоскую жестяную фляжку, свинтил крышку и отхлебнул. Над поляной расползся запах сивухи — крепкий, ядрёный, перебивший даже мертвяцкую вонь.
— Будешь, барин?
Я посмотрел на фляжку, на волка, на свои перепачканные руки и кивнул.
— Давай.
Получив флягу, я, стараясь дышать ртом, приложился и сделал большой глоток.
Ух! Святые угодники!
Это был не самогон. Это была жидкость, по сравнению с которой Ерофеичев свекольный первач казался компотом. Горло обожгло, глаза полезли из орбит, из носа, по ощущениям, пошёл дым. Я закашлялся так, что согнулся пополам.
Григорий хлопнул меня по спине — широченной своей ладонью, и от хлопка я едва не нырнул носом в хвою.
— Хорош, да? — с улыбкой проговорил он. В голосе охотника послышалось что-то новое. — А ты ничего, барин. Боевой. С тобой кашу сварить можно, пожалуй.
Я откашлялся, утёр слёзы, выпрямился. Горло горело, в желудке полыхало. Мир совершил кувырок и снова вернулся на привычное место.
— Ладно, — сказал я, возвращая фляжку. — Хорош рассиживаться. Давай, что осталось, погрузим, да назад двинем. Пока на звук выстрелов со всей округи дрянь не сбежалась.
Хватит с меня на сегодня лесных приключений!
  
Глава 6
 
Обратно мы ехали молча.
Григорий правил, я сидел рядом, привалившись спиной к брёвнам, держал на коленях перезаряженный штуцер и смотрел, как мимо медленно проплывает поле. Лошадёнки тянули груз на удивление бодро — видимо, чуяли близость дома. Или близость овса, что, в сущности, одно и то же.
Говорить было не о чем. Ну, встретили огромного мёртвого волка. Ну, чуть не сожрал он нас. Эка невидаль. Насколько я понял, в здешних местах это не то чтобы событие — так, деталь привычного крестьянского быта, в который я постепенно погружался. Да и не хотелось трепаться, на самом деле. Устал я за сегодня. Пожалуй, так, как до этого не уставал никогда в жизни.
Даже после самых разгульных петербургских ночей, после которых просыпаешься в чужой квартире с головной болью и смутным чувством вины, — даже тогда не было этого ощущения выжатости. До дна, до последней капли. Руки, ноги, спина, голова — всё болело, ныло и требовало от хозяина немедленно принять горизонтальное положение и не менять его как можно дольше. А на дне всего этого — густая, вязкая мерзость, облепившая уже не тело — душу.
За последние несколько дней я увидел и убил больше мертвяков, чем когда-либо в своей жизни. И не могу сказать, что был от этого в восторге. О том, что всё это — бывшие люди, которым не повезло, я старался не думать. Потому что, если задуматься о том, что где-то за этими слепыми буркалами, за оскаленной пастью и скрюченными пальцами прячутся остатки чего-то человеческого… Нет. Так в следующий раз и рука дрогнуть может. И тогда уже сам будешь шататься по окрестностям, пока башку не снесут.
Деревня показалась из-за поворота, и я сразу понял, что что-то было не так.
  
За частоколом стоял гам. Не привычный деревенский фоновый шум, состоящий из мычания скотины, переклички баб да ребячьего визга. Другой. Тревожный. Кто-то причитал, кто-то орал, кто-то будто оправдывался — голоса перебивали друг друга, сливались в неразборчивую кашу, и во всём этом шуме слышалась паника. Я напрягся. Что там ещё случилось за время нашего отсутствия?