Кубинец. Том II (СИ)
Здесь нас уже ждала вторая машина. Её фары освещали небольшую площадку, окружённую скалами и деревьями. Здесь можно из пушки стрелять, никто не услышит. Хорошее место выбрали ребята.
Фунес подошёл к нашей машине, открыл заднюю дверцу. Его взгляд скользнул по Соне, лежавшей у меня на руках.
— Что с ней?
— Плохо, — ответил я. — Кажется, потеряла сознание.
Мы осторожно достали Соню с заднего сиденья, уложили её на какой-то плед, уже расстеленный на земле перед горящими фарами нашей машины. Я попробовал пульс — нитевидный, еле нащупал.
— Сейчас уколю ей морфий, — сказал я, и пошел открывать багажник.
— Занимайся с ней, — велел Фунес и закашлялся. — Мы посмотрим на Прибке.
Я взял сумку и потащил ее к Соне — там свет, быстрее разберусь. Вытащил пузырёк с морфием, тот самый, который прихватил «на всякий пожарный» в аптеке в Буэнос-Айресе, и коробочку с шприцем. Набрал лекарство, затем осторожно закатал рукав Соне, перетянул плечо ремнем, и долго нащупывал вену. Ничего. Наверняка и на другой руке то же самое. В конце концов, можно уколоть и в мышцу — дойдет буквально на пару десятков секунд позже. Всё равно это облегчит её страдания, хоть не надолго, а с веной я дольше провожусь.
— Όλα θα πάνε καλά, — прошептал я по-гречески, повторяя слова, которые уже произносил. — Всё будет хорошо, Соня. Держись.
Её глаза медленно открылись. Она посмотрела на меня и слабо улыбнулась.
— Еще один сосед, — прошептала едва слышно.
Я сжал её руку в своей.
— Я… сам грек, Соня, — начал я, чувствуя, что слова даются мне с трудом. — Я… я был в Аушвице. Меня зовут Симон. Мой номер восемьдесят три пятьсот семнадцать. Я умер в газовой камере. Но затем… затем произошло нечто… не могу объяснить. Я вернулся. В чужое тело, в будущее.
Соня слушала молча.
— Дай мне попить, пересохло всё, — она облизала губы сухим языком.
— Тебе нельзя… — начал я.
— Дай хоть рот…
Она не договорила фразу, да и сказала слабым голосом, с трудом выдыхая слова.
Я дал ей воды из фляги, она глотнула немного, и через секунду она вылилась у нее изо рта.
— Где ты родилась? Теперь уже можно сказать.
Она закрыла глаза, шумно вздохнула, и попыталась улыбнуться. Получилось так себе, больше похоже на гримасу. Но оказалось, что этот вдох и улыбка — последнее, что сделала Соня. Она умерла.
* * *Я закрыл ей глаза и поправил челюсть. Потом вытер рукавом щеку и губы. Встал и пошел к нашим. Они как раз вытащили Прибке, и Франциско подключал свою аппаратуру. Фунес стоял рядом, накинув пиджак, сквозь прореху в рукаве которого мелькнул бинт. Остальные просто ждали. Карлос развалился на водительском сиденье, Гарсия и Альфонсо чистили пистолеты, разложив ветошь на капоте.
— Что? — спросил аргентинец.
— Она умерла.
Прибке поднял голову.
— Сдохла жидовка? Жаль, не получилось всех положить. Обманули вас как детей.
— А ты не специалист по засадам, — спокойно ответил Фунес. — Хвалиться нечем — бойцов своих потерял, результата нет. Так что молчи, пока тебя не спрашивают. Ребенком оказался ты.
Слушать фашиста не стали, а потянулись туда, где лежала Соня. Пошел и Фунес. Я остался наедине с немцем, но тот молчал, закрыв глаза и поглаживая раненое бедро связанными перед собой руками.
— Луис, Гарсия, Альфонсо, — вернул меня к действительности голос Фунеса. — Отнесите тело в сторону и прикройте камнями. Похороним её позже.
Ну да, сначала дело. Хотя здесь даже яму толком не вырыть без кирки или лома — почва каменистая. И я оценил тактичность Фунеса: когда мы бросили в горах тело эсэсовки Бергер, он приказал забросать его. А здесь — прикрыть. Мы и старались только аккуратно укладывать камни.
Прибке будто ждал нас и сразу начал рассказывать, как вычислили нас. Сигнал дала соседка со старого места жительства, когда наши пошли искать его по адресу, который дал Менгеле. Потом осталось подловить кого-то из нас и завести беседу о будущей встрече. Покойный Кампора охотно предоставил свой дом, и вместе со своим товарищем Мигелем участвовал в засаде. А отстреливать нас начал лейтенант Граббе.
Фунес послушал, как нацист, кстати, почти без акцента, пел соловьем о засаде и сокрушался невоздержанности участников, а потом прервал монолог.
— Мне это неинтересно, Прибке. Давай координаты шахты.
— Какой шахты? — неподдельно удивился немец.
— Альфонсо, начинай, — кивнул Фунес.
Избивали Прибке методично, не пропуская ни одного места. Каждый удар сопровождался его стоном. Длилось это не очень долго, минут пять, после чего немца шумно вывернуло.
— Готов рассказать про шахту? — спросил командир, останавливая Альфонсо взмахом руки. — Учти: умереть у тебя не получится. Если что, сам знаешь, истязать человека можно долго. В конце ты сойдешь с ума, но перед этим всё расскажешь.
— Не знаю никакой шахты, — простонал Прибке.
— Помни, я предлагал легкий путь, — сказал Фунес, достал из кармана кусачки и пощелкал ими. — Смотри, я ничего от тебя не скрываю. Сейчас я буду откусывать твои пальцы, по одной фаланге. Начнем с левой руки — вдруг тебе придется писать что-то. Потом перейдем на ноги. После ног наступит очередь твоих причиндал. За ними — уши и нос. И только потом — правая рука. Готов? — спросил Фунес, и щелкнул кусачками.
Ужас наводили не описания будущих страданий — я уверен, эсэсовец Прибке мог дать аргентинцу фору в знании пыток, а спокойный и бесстрастный голос, слушая который, перестаешь чувствовать себя человеком. Мне самому стало неприятно от таких перспектив, хотя я мог отказаться даже от роли зрителя.
Прибке закричал что-то нечленораздельное и попытался дернуться, но привязали его крепко, так что он даже двинуться не мог.
— Больно? — участливо спросил Фунес. — Извини, амиго, кусачки тупые, они скорее передавливают и дробят кости. Где шахта?
Прибке только вдохнул и зажмурил глаза. Затем, чтобы тут же завопить — еще одна фаланга его мизинца упала на землю.
— Стойте! Не надо! — закричал немец. — Я не Прибке!
Глава 20
Не знаю как другим, а для меня его слова прозвучали совершенно неожиданно, и я замер, невольно переведя взгляд с окровавленного мизинца на его лицо. Пленник, до этого скорчившийся на земле, теперь смотрел на Фунеса широко раскрытыми от ужаса глазами. Он дрожал. Пот ручьём струился по его лбу, смешиваясь с грязью и кровью, а губы, до этого сжатые в тонкую нитку, теперь дёргались, пытаясь выдавить ещё что-то.
Фунес, однако, оставался невозмутимым. Он не убрал кусачки, продолжая держать их в руке, словно ожидая, что тот скажет дальше.
— И кто ты? — спросил он, и в его голосе не было ни капли удивления, лишь сухое любопытство. — Святая Тереза? Или папа Хуан двадцать третий? Чего только люди не придумают, даже слушать скучно, — и он потянулся кусачками к остаткам пальца.
— Карл Пихлер, сеньор! Я не служил в шутцштафл! Я капитан вермахта, — прохрипел пленник, не отрывая взгляд от ненавистных кусачек, и тяжело дыша, будто пробежал пару километров. — Я не Прибке. Эрих… Эрих Прибке сейчас в Рио-Себальос. Недалеко отсюда. Ждёт сообщений об исходе засады.
Моё сердце ёкнуло. Рио-Себальос. Ещё одно название, которое теперь навсегда будет связано с кровью и смертью. И Прибке. Значит, его снова придётся искать. И это не конец. Не успел я додумать свою мысль, как Фунес, не меняя выражения лица, снова поднял кусачки.
— Ладно, Карлито, — так же холодно сказал Фунес, кивнув. — Допустим, я тебе поверил. Сейчас поедем туда, и ты покажешь. Но знай, если обманул, я придумаю что-то получше, чем шутки с твоими пальчиками.
Пихлер вздрогнул. Его глаза забегали, пытаясь найти хоть малейший шанс уйти от неизбежного.
— Нет, — просипел он. — Я… я не могу. Меня убьют. Моя семья…
Фунес посмотрел на него, а затем, без единого колебания, клацнул кусачками. Я услышал глухой, отвратительный хруст. Ещё одна фаланга. На земле рядом с первой каплей крови появилось новое тёмное пятно. Пихлер заорал, его крик оборвался на полуслове, сменившись хриплым стоном.