Кубинец. Том II (СИ)
— А что насчёт ваших опытов в Аушвице-два?
Менгеле, казалось, даже оживился.
— Те научные изыскания, которые я там проводил, достойны только уважения, — с апломбом заявил он. — Я и мои помощники проделали огромный объем работы, и делалось это ради науки и прогресса. Ради будущего. Теперь мы намного больше знаем о течении заразных болезней, и я вас уверяю, врачи поблагодарят меня и моих соратников!
* * *Я еле сдерживал себя. В горле встал ком, а на глаза навернулись слёзы. Наука? Прогресс? Это же… немыслимо. Столько людей погибло. Я посмотрел на Соню, на её спокойное лицо, и удивился её хладнокровию. Как она может а слушать этот бред без единой эмоции? В её глазах я не видел ни гнева, ни отвращения. Лишь холодная, непроницаемая маска.
— Перечислите опыты, которые вы там проводили, — задала она следующий вопрос.
И тут в Менгеле будто открыли клапан. Он скрупулезно начал называть всё, что творилось под его руководством. Похоже, этот гад никак не мог найти благодарную аудиторию, готовую оценить его «изыскания». На нас полился хронологически выверенный отчет об операциях и их результатах, экспериментах с карликами и близнецами, попытках пересадки органов, заражении больших групп заключенных инфекциями, проценте выживаемости при отсутствии медицинской помощи, питания, отопления. Карлос сменил одну пленку в диктофоне, потом вторую, а рассказ не заканчивался.
Где-то через час Менгеле остановился и сказал:
— Воды принесите. В горле пересохло.
И снова не просьба, а указание. Будто он выступает на какой-то конференции и напоминает ассистенту об упущении. Фунес кивнул мне и я нехотя пошел на кухню. Понятно, что воду дать ему придется. Но как же мне хотелось поставить эсэсовца и заставить стоять несколько часов без пищи и воды, да еще и лупить его палкой за малейшую попытку пошевелиться, как он делал с нами. Но нет, нельзя, пусть рассказывает дальше, это намного важнее, чем возможные физические страдания.
Кошмарное повествование об опытах закончилось примерно через полтора часа после начала. Устали все, кроме Менгеле и Сони. Она, похоже, неплохо подготовилась и знала, о чем спрашивать. Наверняка израильтяне собирали материалы, потому что уточняющих вопросов прозвучало очень много.
После ужасов Аушвица Фунес перешёл к следующей теме:
— Что насчёт наворованных у заключенных концлагерей ценностей? Золотые коронки и прочее.
Менгеле снисходительно усмехнулся.
— Никогда не опускался до грабежа, — заявил он. — Меня это не интересовало. Моя миссия была другой, более высокой.
Но тут же, словно вспомнив что-то, добавил:
— Хотя в Швейцарии у меня есть счёт «на чёрный день». Но там лежит смехотворная сумма, всего двадцать тысяч франков. На это разве можно прожить?
Я не выдержал и влез в допрос.
— Сколько получал в месяц гауптштурмфюрер?
Он бросил на меня надменный взгляд.
— Сто тридцать девять марок, — ответил он, будто это была совершенно очевидная информация.
Я попытался посчитать в уме, за сколько лет службы можно накопить такую сумму, но сразу бросил эту затею. Сейчас не до арифметики.
Фунес потребовал доступ к счёту. Менгеле после некоторого сопротивления выдал все необходимые данные. И тут, словно ему наскучило это «мелкое» дело, он вдруг изменил тон.
— На такую ерунду не стоит даже тратить время, — с апломбом заявил он. — Я знаю человека, который прятал в соляных шахтах Тюрингии золото рейха, а там ценности считали грузовиками. Это гауптштурмфюрер Эрих Прибке. Он живёт в Ункильо. У меня есть его адрес.
Я удивлённо посмотрел на Менгеле. Связанный, избитый, но уверенный, что всё ещё играет в шахматы, где каждый ход — его. Он отвечал на вопросы Фунеса почти без принуждения, но вид у него был такой, будто он делает нам одолжение. Словно мы, недочеловеки, должны быть благодарны ему за эти крохи информации.
Допрос продолжался ещё несколько часов. Горка диктофонных плёнок на столе Фунеса всё росла и росла, достигнув немалых размеров. Менгеле рассказывал о других нацистах, о местах их укрытий, о своих связях. Его память была феноменальной, и он, казалось, наслаждался тем, что делится этой информацией, словно пытался показать нам какой он осведомленный, важный для нас источник сведений.
О своем выезде из Германии после оккупации Менгеле рассказал во всех подробностях: как обманул американцев, потом проник в советскую зону, чтобы вытащить архив с исследованиями. А уж о «крысиных тропах» и помощи Ганса-Ульриха Руделя и Адольфа Эйхмана поведал чуть не с улыбкой.
— И где сейчас архив? — спросил Фунес.
— Здесь, — самодовольно ответил Менгеле. — В моем кабинете.
Фунес кивнул Карлосу, и тот вышел. Через минуту вернулся и показал нацисту толстую канцелярскую папку с надписью готическим шрифтом.
— Да, в таких папках, — кивнул немец.
— А что же вы не попытались скрыться, когда получили известие о смерти Эйхмана? — снова влез я с необязательным вопросом.
— Самонадеянность, — кивнул Менгеле. — Думал, что живу достаточно далеко от Буэнос-Айреса. А вы так быстро до меня добрались. Это Адольф меня сдал?
Но ответа не дождался.
Наконец, когда Менгеле замолчал, Фунес поднялся. Он даже потянулся после долгого сидения. Размял руки, не спеша провел ладонями по бедрам, и, подняв голову, рассматривал балку под потолком.
— Пожалуй, всё, — сказал он, посмотрев на окружающих. — Карлос, готовь фотоаппарат, — скомандовал он. — Повесим его прямо здесь. Пули этот мерзавец не заслуживает.
Только сейчас Менгеле показал страх. Лицо побледнело, глаза расширились, а губы задрожали. Вся его надменность и самоуверенность мгновенно улетучились, сменившись паническим ужасом.
— Как же? — забормотал он по-немецки, но потом перешел на испанский: — Не допускайте ошибку, я так много знаю. Меня нельзя убивать. Я еще не всей информацией поделился. Если надо, судите меня!
Я смотрел на Альфонсо, который влез на стол и примерялся, как удобнее перекинуть веревку, и вдруг поймал себя на мысли, что палачи и жертвы сейчас меняются ролями. И никто из них не лучше. Мне показалось, что смерть ничего не решит, лишь создаст новый виток насилия. Разве ради этого я всё это затеял?
Но потом вспомнил свою гибель в газовой камере, синеющее лицо Йоси, мою клятву, и сомнения ушли. Мало ли что мне кажется. Я должен выполнить своё обещание.
Соня, которая всё это время молчала, шагнула вперёд.
— Я сама повешу его, — сказала она.
Похоже, сейчас осуществится главная цель ее жизни. Соня так это произнесла, что сразу стало понятно: она ждала этого момента уже не один год.
— Нет-нет-нет! — Менгеле сорвался в истерику, и Гарсия сначала легонько стукнул его в солнечное сплетение, а потом ловко сунул кляп в рот.
— Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал увереннее, чем я ожидал. — Я должен сделать это сам, так как именно я придумал эту миссию.
Фунес чуть улыбнулся, глядя на нас.
— Хорошо, — сказал он. — Не надо спорить. Разыграем в орлянку, кто наденет петлю, а кто выбьет стул из-под ног. Справедливо?
Сначала Соня, а за ней и я, кивнули.
Он достал из кармана монету, подбросил её вверх. Она блеснула в тусклом свете и упала ему на ладонь. Фунес посмотрел на меня и на Соню.
— Решка, — показал он результат. — Тебе достаётся право надеть петлю, Луис.
Я кивнул. Моё сердце колотилось, как сумасшедшее. Это моя месть. И она, наконец, свершится.
Я посмотрел на Менгеле. Тот мычал, выпучив глаза. «Наверное, давление высокое», — подумал я, глядя на лопнувшие один за другим сосудики возле роговицы.
Альфонсо со второго раза перекинул веревку через балку, и ловко завязал петлю. Подергал, пробуя на прочность, а затем протянул её мне. Гарсия тем временем тащил Менгеле к стулу. Нацист уже не сопротивлялся, лишь покорно шагал.
Я взял петлю. Грубая верёвка обожгла ладонь. Подошёл к Менгеле. Взгляд эсэсовца был прикован к моим глазам. Он не отводил его, словно пытаясь прочесть в них что-то.