An ordinary sex life

Я не знал, как ей это удалось, и мне было всё равно. В мгновение ока я спокойно оценил ситуацию и осознал ограниченную величину ущерба. На самом деле, треснувшее стекло рамы для картины стоило не так уж и дорого, и логичным решением было бы отправить Мэри в город, чтобы купить замену. Ничего особенного. Во всяком случае, меня больше злило прерывание. И если бы Кэмерон не ушла из дома в воскресенье, что в первую очередь заставило меня нервничать, я бы, наверное, даже не разозлился.
Но, к несчастью для Мэри, Кэмерон здесь не было, и я БЫЛ на грани. Мои счастливые чувства ушли, и всё, что мне осталось, это боль и агония от осознания того, что моя Кэмерон где-то там, что-то делает с кем-то. И мне не очень понравилось, что я застрял с этой болью.
Так что я разозлился, но не злился, как некоторые люди. Ярость поглотила меня — наполнила меня, пока я не почувствовал, как она сочится из моих пор — но я не потерял ясности мысли, не потерял самообладание. Тем не менее, я был зол. Не настолько безумным, чтобы потерять рациональный контроль, но достаточно безумным, чтобы хотеть… РАЗРУШИТЬ что-то… как будто после этого какая-то форма космической мести вернет мою жизнь в равновесие.
Мне было хорошо знакомо это состояние души. Я начал называть это «красной дымкой» еще в подростковом возрасте, и в последнее время я все чаще и чаще попадал в такое состояние.
Мама всегда могла узнать, когда я был в «красной дымке». Это часто случалось, когда я был моложе, и хулиганы продолжали приставать ко мне. Даже в гневе моя ясность ума не позволяла мне делать глупости, например, когда я был 98-фунтовым слабаком, пытающимся отомстить трем мальчикам вдвое больше меня. А когда я стал старше, это напомнило мне, что вежливое общество неодобрительно относится к определенным мстительным действиям, которые доставят мне больше неприятностей, чем они того стоят.
Мама всегда знала, как со мной разговаривать, когда я был таким. Много дней после школы я провел перед ней, выражая свою ненависть к миру. Когда Кэмерон уехала в Йель, мама была моей единственной отдушиной, моим единственным доверенным лицом, единственным человеком в мире, с которым я мог поговорить о жестоких мыслях, которые крутятся в моей голове.
Конечно, я все еще мог говорить с мамой, и я все еще говорил. Но вот уже почти три года она не могла ответить. Она не могла успокоить меня теплотой, мудростью и практической логикой, чтобы превратить мою красную дымку в прохладное спокойствие. И поэтому в последние несколько лет красная дымка сохранялась все чаще и чаще.
Больше не с кем было поговорить, не было никого, кому я мог доверять. Я пытался поделиться этими мыслями с Кэмерон вскоре после того, как у мамы случился инсульт, когда она обещала позаботиться обо мне. Но у мамы никогда не было такого выражения ужаса и отвращения, которое проявлялось на лице Кэмерон, когда я раскрыл эту темную сторону себя, поэтому я никогда больше не пытался говорить с Кэмерон об этом. И теперь, когда появлялась красная дымка, мне просто приходилось… смиряться с ней.
Некому было сказать мне, когда я заходил слишком далеко. Никто не сдерживал мои нечестивые побуждения. Кэмерон попыталась, но ее критика была полна отвращения и тревоги. Мне это не понравилось, я не слушал. В этом отношении она была похожа на другую девушку, которая ничего не понимала. Она не была похожа на неё; она не была как мама.
Как только я попал в «красную дымку», игра была окончена. Если Кэмерон не могла отговорить меня от моей ярости, значит и Джудин не могла. Только не Джессика. И уж точно не виноватая Мэри. К их чести, никто из них даже не пробовал. Все они признали режим джаггернаута, и каждая из них сделала все возможное, чтобы убраться с моей дороги нахуй.
Мама успокоила бы меня, помешала бы мне сделать с Мэри то, что я собирался сделать.
Но мамы здесь больше не было.
Я встал с кресла. Покачивая эрекцией, я шёл по коридору, а Мэри хныкала, плакала и умоляла глазами о пощаде. Но она уже знала, что её не получит, поэтому почти не отреагировала, когда я спокойно указал на ближайшую спальню.
  
Мэри послушно встала и вошла внутрь. В конце концов, жизнь со мной была меритократией. Девочки получили только то, что заслужили.
  * * *  
 — ПОНЕДЕЛЬНИК, 24 АПРЕЛЯ 2006 - 
Это было после 2 часов ночи, но я не спал и ждал в ее спальне. Я знал, что она рано или поздно вернется домой, так как не получал никаких сообщений с указанием обратного. В последний раз она уходила всю ночь, по крайней мере, не отправив смс, в августе прошлого года, и моя утренняя ярость была настолько ужасающей, что она знала, что лучше не позволять этому повториться.
Конечно же, она вернулась. Но, хотя свет был выключен, а я скрывался в темноте, она почти не отреагировала, когда щелкнула выключателем и увидела меня, сидящего в кресле в ее спальне. «Хэй…» — устало поприветствовала Кэмерон. «Похоже, что ты все еще не спишь».
«Я всегда жду тебя, когда ты уходишь. Всегда».
Вздохнув, она кивнула. «Я знаю, я знаю».
«Это потому, что я волнуюсь. Это потому, что мне не все равно».
«Я знаю». Снова вздохнув, Кэмерон поставила сумочку на ящик комода и принялась возиться со своими сережками.
«Ты позже, чем обычно».
Она пожала плечами и закончила расстегивать обе сережки, затягивая винты и тоже ставя их на место. Следующим было ее ожерелье. «Мне было о чем поговорить».
«С кем ты была?»
«Ты же знаешь, что это не твое дело», — пренебрежительно ответила она, не глядя на меня, бросив куртку на кровать и направившись к своему шкафу.
«Ты занималась сексом сегодня вечером?»
«Это тоже не твое дело», — ответила она, все еще повернувшись ко мне спиной, когда она стояла перед своим шкафом и расстегивала молнию на спине платья.
«Я скоро узнаю», — парировал я.
Она посмотрела на меня, изогнув бровь, точно зная, что я имел в виду. «Не сегодня вечером. Как ты сказал, уже поздно».
«Неважно. Я все еще хочу», — настаивал я.
«Но я не в настроении».
«Не в этом дело».
Кэмерон вздохнула и покачала головой. «Это никогда не было жестким правилом — позволять тебе каждый раз, когда я гуляю».
«Ты всегда позволяла мне, потому что чувствовала себя виноватой за то, что бросаешь меня».
«Да ладно, я не чувствую себя виноватой сегодня вечером, не после того, что ты сказал перед моим отъездом».
«Все еще об этом? Да ладно, я пошутил».
«Нет, ты не шутил. И не притворяйся со мной. Я слишком хорошо тебя знаю».
«Я не убийца».
«И я рада. Потому что иногда мне интересно, на что ты способен».
«Не будь такой».
«Не быть какой, а? Не быть правой? У тебя проблемы, может быть, медицинские или психиатрические».
«Я НЕ социопат. Если бы я был таким, как ты думаешь, меня бы волновало, что ты думаешь? А?»
Качая головой, Кэмерон выглядела готовой заплакать, когда она, наконец, повернулась, чтобы посмотреть на меня, и убитым горем голосом она захныкала: «Я не знаю, что хуже, думать, что ты бессовестный социопат, или думать, что ты действительно испытываешь эмоции, но просто аморальный монстр!»
«Я не монстр. Послушай, не я здесь плохой парень. Я с готовностью признаю, что я пользователь, хорошо, и что, возможно, я пользуюсь ситуацией, в которой нахожусь. Но я не держу силой никого здесь. Никто не является рабом. У меня есть деньги и наркотики, и все девочки выбирают быть здесь, по собственному желанию. Включая Элис. Я не пытался найти её, ОНА вернулась сюда. И ты можешь думать обо мне все, что ты хочешь о том, позволил бы я ей получить передоз, но факт в том, что я оставляю эти решения на их усмотрение. Будет ли это делать монстр? Позволит ли социопат им самим выбирать?»
Кэмерон закрыла глаза, глубоко вздохнула и сильно поморщилась. «Нет, это не так», — сказала она, прежде чем повторить еще раз, — «Нет, нет. Нет, нет. Нет, нет».