Островитянин

– А ты разве не получила его еще прежде нас?
– Это как же? – спросила она.
– Разве Бог не дал вам всего в достатке в тот раз, когда нам послал нужду? А теперь вот колесо повернулось, и Он дал нам изобилие в пору лишений. Но судя по всему, вы бы и нашу долю присвоили, если б только дотянулись, – сказал я.
В тот раз на Бласкет приехали итого сорок два поросенка. Но у меня было только две штуки – и, уверяю тебя, мне хватило; а у кого их получилось три, тому в конце концов лучше было бы просто утопить третьего. Потому что со дня покупки поросят мы больше не получали никаких пожертвований. Говорят, что о нас поползли недобрые слухи. Двое или трое сказали мне, что это началось в тот день, как я уехал в Дун-Хын. Так или иначе, у моих поросят все складывалось прекрасно, и они пробыли в моих руках недолго: совсем скоро я выручил за них девять фунтов. Ни одна свинья из тех, что с нами приехали, не ушла больше чем за восемь фунтов.
  
Не раз, когда мы брали свиней с собой на рынок, нам приходилось два или три дня проводить с ними в Дангян-И-Хуше, а часто и неделю – из-за скверной погоды. В тот раз я и две мои свиньи провели в Дангяне три дня и три ночи, из-за чего я потерял половину стоимости одной свиньи. По этой причине мы больше чем на двадцать лет вообще бросили разводить свиней.
Глава двадцать первая 
Поминки в Дун-Хыне: спиртное, табак и трубки. – Человек, который свалился со стула на двух женщин. – «Хорошо еще, что они не принялись петь». – Второй сын Диармада наполовину лишился рассудка. Его везут в больницу в Дангяне и снова домой. – Парень сбегает ночью, и его не могут найти до утра. – Море выносит тело, и его хоронят на Замковом мысу.
В то время каждую субботу в городе была ярмарка. Только я разделался со свиньями и продал их, и уже подумывал без промедления выдвигаться домой, как вдруг увидал человека из Дун-Хына – он шел по улице как раз к тому месту, где я стоял. При нем была лошадь с повозкой. Лошадь изрыгала белую пену и порядочно вспотела. Я приблизился к нему, когда он остановился распрячь лошадь, и мне показалось, что он немного спешит. Я сделал такое заключению по виду лошади, потому что обычно ее хозяин был человеком сноровистым и обстоятельным. Как только он распряг лошадь, я подошел и спросил, чем он занят. Тот ответил, что пытается устроить поминки по своей матери, которая умерла в полдень днем раньше. Он взял с собой еще женщину из родни – таков один из обычаев, принятых там с древности.
Я дал ему тестоновый[129] стаканчик спиртного и еще половину такого же стаканчика отдал женщине, что была вместе с ним. Покойница состояла со мной в близком родстве, поэтому я, разумеется, отбросил всякие мысли о том, чтобы ехать на Западный остров или возвращаться к себе домой. Устроитель поминок сказал, что привел с собой другую лошадь – я могу ехать на ней, если хочу последовать за ними. Она везла всего одну бочку темного пива. Возница попросил владельца лавки налить нам выпить. Встреча вышла случайная, и раз уж я все равно не собирался домой и никуда не торопился, то остался с ними, поскольку теперь мне было неудобно отказываться от поездки на поминки, в особенности после того, как я с ними встретился.
Не успели мы отойти далеко, как появился человек еще с одной лошадью. Двое принялись беседовать друг с другом, и за разговором тот, с кем я был, спросил, не сможет ли второй меня подвезти. Тот с готовностью ответил, что, если нам с ним по пути, не стоит даже и спрашивать. Мы приняли еще по одной в этом же заведении. Сначала поставил выпивку человек, что пришел позже, и, еще до того как мы покинули дом, каждый что-нибудь выпил.
– Надо бы мне поехать посмотреть, долго ли еще ждать, пока будет готов гроб, – сказал один. – Наверно, все остальное у них уже готово, а с этим получилась самая большая задержка.
Мужчина уехал, его попутчица – с ним, и тогда я спросил второго насчет темного пива, которое тот должен был везти с собой: неужто в одном месте будут сразу поминки и свадьба?
– Да ты что, мужик, конечно же, нет! Эта бочка для поминок!
– Но я никогда еще не слышал и не видел, чтоб для поминок приготовили столько!
– Да нет, так обычно и бывает, уже давно, – сказал он. – Так что будь уверен: на поминках тоже выставят целую бочку.
Скоро те двое вернулись. Гроб был готов, и оба пошли запрягать своих лошадей.
– Пойдем пешком, – сказал тот, что вез бочку, – а это можем положить в телегу.
Я отправился с ним по Зеленой улице, пока мы не добрались до Средней улицы, где бочку переложили в телегу. Сразу после мы развернулись и скоро встретились с прочей ожидавшей нас родней.
Лошади направлялись на запад, потому что Дун-Хын находится к западу от Дангян-И-Хуше. Двигались мы небыстро – в телегах были хрупкие вещи. Так, напевая ритм, мы брели по дороге, пока не дошли до Бале-ан-Викаре, где и находилось мертвое тело.
Там собралось множество людей, вечер гудел от пения ритма. Всё внесли в дом и распрягли лошадей. Тут же зажгли лампу и вместе с ней несколько свечей. Две женщины вскочили, взяли свечи и поставили их в надлежащее место на конце стола.
Сам я, как только вошел, сел возле двери, но вскоре ко мне обратился хозяин дома и показал на пустой стул в углу. Он сказал мне занять его, пока на нем не уселся кто-нибудь еще. Я был очень признателен хозяину за то, что он так обо мне позаботился, потому как я порядком утомился за эти дни, пока был вдалеке от родных мест. В то же время стул этот стоял не в глухом углу. У меня был хороший обзор на весь дом, удобно глядеть на все, что происходит. Тело покойной положили ногами к огню и головой к двери, а перед ней, с другой стороны, велись все приготовления.
Я недолго просидел в углу, как началось что-то похожее на свадебное торжество, как я и предполагал, когда в первый раз увидел большую бочку в Дангян-И-Хуше. В очаге развели сильный огонь, над ним повесили чайник, а рядом еще два. А потом пошла чистая ярмарка, когда и мужчины, и женщины принялись носиться туда-сюда.
В это время четверо начали обряжать тело в странные одежды – «наряжать в путь на ту сторону», как сказала одна женщина, когда дело было сделано. Вскоре после того как они сели, поднялись четыре девушки, принесли старую дверь и положили ее на две табуретки. Чуть позже я увидел, что все честное собрание стало сбиваться покучнее и собираться вокруг этого стола. Посередине поставили три котелка с чаем: два принесла одна женщина, а один – другая. В них клали чай и заливали его кипятком, покуда три котелка не заполнились до краев. Две другие женщины подавали белый хлеб, пока не уставили всю дверь.
Я пристально наблюдал за всем происходящим. И вот из глубины дома вышел человек с большим белым ведром в руке – оно было наполнено до краев темным пивом, – а в другой руке он держал пустую кружку, примерно на пинту. Как только он поравнялся с первым же человеком у двери – опустил кружку в ведро, наполнил ее и, протянув ему, сказал:
– Прими-ка это от меня.
По-моему, сказанное им прозвучало довольно странно. Наблюдая из угла, я прекрасно понимал, что парень тот опустошит кружку в два счета: я давно знал взявшего ее в руки как горького пьяницу, и следы этого ремесла были хорошо видны у него на лице.
Насколько я видел, сидя в углу, никто из тех, кому подносили пиво, не отказывался – ни от того, чтоб выпить из общего ведра, ни от самого угощения, что в нем было, – до тех пор пока очередь не дошла до меня. Я отказался. Разносивший пиво очень удивился. Не то чтобы я хотел нарушить традицию – я никогда так не поступал, – но мне совсем не был интересен напиток, который разливали; и по чести сказать, мне никогда не нравился его вкус. Увидев это, тот, кто знал, к чему у меня лежит душа – а это был сам хозяин дома, – повернулся, взял бутылку виски и стакан и сказал второму:
  
– Ты что ли не знаешь, что он темного не пьет?
Он налил мне из бутылки полный стакан, и я выпил. И в самом деле, это оказалось то, что мне было нужно, потому что я все еще не пришел в себя, проведя столько дней вдали от дома. Заметь, не то чтобы я терпел какие-то лишения с тех пор, как уехал, но все же прав был тот, кто сказал, что в гостях хорошо, а дома лучше.