Островитянин

Часть года мы провели за ловом зеленой рыбы, пока не заполнили ею все емкости, какие только нашлись в доме. Всего мы заготовили триста штук. Под Рождество на нее всегда был высокий спрос – конечно, у деревенских жителей, потому что это рыба грубая и дешевая. За свою долю сайды я выручил в Дангян-И-Хуше пятнадцать фунтов. Вместе с тем многие мои родичи поймали таких рыб всего по паре, а у нас в доме их было в избытке.
  
* * *
Через некоторое время дочь Дали-старшего, пастуха с Иниш-Вик-Ивлина, вернулась домой из Америки. Это была та девушка, которую бродяга Диармад, мой дядя, сватал мне в дни нашей юности. Она провела там всего несколько лет, но здоровье сплоховало у нее, как и у многих других вроде нее. Она не пошла на поправку, когда вернулась; напротив, ей стало хуже, хотя мало где в Ирландии жизнь была здоровее, чем на том острове.
В конце концов она умерла – прямо там, на Камне, прожив всего только год. В то время на острове были рыбаки с Ив-Ра, и, услышав, что она скончалась, каждый стремился приплыть туда, чтобы присутствовать на поминках. Не отыщешь семьи лучше, это были самые щедрые люди в округе, и потому каждый старался обратиться к ним в трудный час. Люди продолжали стекаться туда чуть ли не весь вечер, и нэвоги все прибывали – до десяти часов.
Вот. К ночи там собралась большая толпа, и другая такая же толпа добралась с востока через залив наутро, поскольку день выдался прекрасный, а море тихое и спокойное. Там был скрипач из прихода Морах[124], который примерно в то время жил на Бласкете и приехал на поминки в первый вечер, вместе с нами. Рот у скрипача не закрывался: он все рассказывал разные истории, до самого утра. И даже утром не перестал, а просто, лежа навзничь на траве у дома, продолжал свои рассказы, пока не вынесли тело. Если сейчас он все еще жив, любой гэльский писатель без труда наберет материала на книгу о нем.
День похорон был одним из самых замечательных дней, которые мне вообще выпали, – едва ли не самым теплым. Удивительно было видеть, как все, кто там был, до единого собрались у причала. Гроб установили на лодке из Ив-Ра, в которой сидели три хороших гребца, потому что четверо не смогли бы там разместиться. Когда мы приготовились, лодка развернулась от Камня и пошла через залив на восток.
На носу нэвога из Ив-Ра сидел большой мужчина, краснолицый и очень грузный; жара порядком уморила его, и пот струился с его макушки. Но несмотря на все труды, силы не покинули его, пока он не достиг Большого Бласкета, а потом и Дун-Хына. Время от времени всем казалось, что он сдастся и бросит грести, но он не бросил. Это был один из самых сильных мужских поступков, какой я когда-либо наблюдал, поскольку залив-то огромный.
Когда мы достигли причала на Бласкете, там уже были привязаны лодки собравшихся на похороны, и нам пришлось плыть еще мили три или больше, чтоб найти свободное место. Мне еще никогда не встречалось столько нэвогов, собравшихся вместе. Я решил их пересчитать, и у меня получилось восемнадцать. С тех пор самое большее, что я видел, – шестнадцать или четырнадцать.
Да сохранит Бог души всех, кого мне пришлось потревожить на этих страницах, и да не оставит Он в беде и в дурном месте никого из рода людского. Хотя в те времена у хозяина на Камне был полон дом детей, сейчас в этих местах живут только трое. Некоторые – в Новом Свете, а прочие в могиле или же разбрелись по всему миру, как многие другие люди.
Жизнь шла своим чередом, год за годом, а я все еще проживал в нашей ветхой лачуге. И вот мне пришла мысль покинуть ее и выстроить себе новое жилище, где куры больше не галдели бы наверху, у меня над головой. Пусть в трудные времена я частенько находил под крышей парочку яиц, но в то же время из-за всех этих кур крыша протекала и сверху капала вода.
У тех домов, что строили раньше, крыша была деревянная, а под нею войлок и деготь. Она была скользкая, как бутылка, так что когда курица хотела забраться наверх, чтобы отложить там яйца, то потом не могла удержаться и падала вниз, в навоз, а больше взбираться туда уже не рисковала.
Если человеку что-нибудь взбредет в голову, сидит оно там прочно. То же самое было и у меня с мыслями насчет дома. Я знал, что особой помощи мне ждать неоткуда, но мне все это было неважно, потому что в старом доме я мог и дальше жить сколько влезет и потому не торопиться с новым.
Ну вот. Камней кругом хватало, и не надо было долго ходить по окрестностям. Как сказал когда-то Желтый карлик[125], «месить лучше там, где есть мука». Мне очень повезло, что материалы для постройки дома лежали попросту повсюду. Набросав план жилища и прикинув его длину и ширину, я понял, что мог бы выстроить целую усадьбу, если только сдюжу возвести стены и покрыть их всем тем, что я уже упоминал, то есть деревом и войлоком с дегтем, причем так, чтобы куры не могли туда забираться.
Я понемногу занимался стройкой каждый раз, как позволяли обстоятельства, и мало-помалу это стало похоже на дом. Совсем чуть-чуть времени прошло, и там уже можно было выпрямиться в полный рост. Мне оставалось только надстроить два щипца – положить сужающиеся ряды камней один на другой.
В общем, бездельничать мне не приходилось полных три месяца, и к концу этого срока я положил «воронов камень» – так называют ключевой камень в вершине каждого щипца. Пока я проделывал всю эту работу, никто ни разу не подал мне ни камня, ни раствора, хотя бродяга Диармад часто заходил на меня посмотреть. Но я его не задерживал. Я взялся за эту работу глубокой зимой, в конце года, иначе у меня не было никакой возможности завершить ее – в сезон лова и повседневного труда. Когда я положил ключевой камень, была уже середина марта, и моего внимания требовали самые разные дела: пахать землю, возить на лодке удобрения, к тому же в это время люди обычно наведывались в тюленьи пещеры.
Однажды прекрасным тихим утром, еще до рассвета, в дверь постучали. Поскольку спал я некрепко, то сразу вскочил и открыл дверь. На пороге стоял Диармад, собственной персоной.
– Одевайся, – сказал он. – День тихий, поедем на запад, на острова. Как знать, что там можно найти в тюленьих пещерах или в ручьях. А у тебя не найдется кусочка свежего хлеба?
– Хлеба у меня сколько угодно, – ответил я ему, – а вот ехать на острова – никакого желания. Очень может быть, что мы только напрасно скатаемся, в такую раннюю пору: год едва начался.
– Рот закрой, – сказал он. – Обязательно что-нибудь найдем. Выводок кроликов, а то еще что-нибудь получше. Откуда ты знаешь, что нам не попадется молодой тюлень? – сказал Бродяга. – А вот свежего хлеба у меня нет. Ты возьми с собой кусок побольше, чтобы на двоих хватило.
– Ну слушай, у тебя же есть такая маленькая толстенькая неуклюжая жена, – сказал я ему. – Она уж точно знает, как бережливо использовать муку.
– Да ни черта она не знает, – ответил он, – только переводит продукты и занимается своими делами. Каждый раз как набьет себе брюхо до отвала, так и думает, что вся деревня кругом наелась. Дура чертова, вот она кто, – сказал Диармад. – И всегда была без понятия.
Я взял большую краюху хлеба, и мы вышли из дома. Оставшаяся часть команды уже собралась и ждала нас. Мы спустили лодку на воду и отправились в путь. Поплыли прямиком на остров Жернов, который славился своей тюленьей пещерой, так что редко когда тюленей там не было вовсе. Шел хороший прилив, и мы решили обследовать остров.
  
Недолго думая, четверо наших спустились в пещеру, и все рвались выйти из лодки. Мы подошли вплотную к омуту, и один из нас принялся всматриваться туда, в большую впадину.
– Ого! Интересно, а что это там за штуки внизу, на дне?
Один за другим люди со вниманием заглядывали вниз, и стало ясно, что расселина заполнена чем-то эдаким, но никто так и не смог рассмотреть, чем именно. Был у нас в команде очень хороший пловец, и плавать под водой для него было обычным делом. Его позвали из лодки, он быстро подошел к нам и посмотрел вниз.