Островитянин

Не будем с тобой расставаться до самого Судного дня.
Уедем подальше на север – и обвенчаемся там.
И спать будем сладко как дети под птичий ликующий гам.
Никто тебя так не полюбит, как я полюбила тебя.
Никто тебя так не ревнует, бессмертную душу губя.
  
Вот песня, которую я пел на собственной свадьбе, а кроме нее не пел ничего больше. Я хорошо знал, как ее исполнить, и, кроме того, отлично помнил мелодию. Пока песня не закончилась, можно было подумать, что все люди в доме, от мала до велика, лишились дара речи. Всех, кто был там, очаровала и сама песня, и то, как ее исполнили.
Я сказал себе, что запишу ее здесь, раз уж все равно все записываю, а также потому, что нет ничего дурного, если в книге будет полдюжины отличных песен. Будь моя воля, я непременно разместил бы там и сям в этих записках полдюжины хороших песен, но решаю не я. Надо мной есть голос уважаемого редактора[106], который проживает в Ирландии, и коль скоро я согласился признавать этот голос, должен поступать так, как он велит.
Я был женат всего не больше месяца, когда почти все добрые люди с Острова едва не потонули во время похорон Шемаса-старшего, отца Пади Шемаса. Едва лодки пошли по Пути[107], как налетел жестокий шторм, который не оставил ни на ком и нитки сухой, вот им и пришлось пережидать до второй половины следующего дня, когда погода была ненамного лучше.
Глава шестнадцатая 
Я режу торф. – Поэт: «Погоди немного, день долог». – Лов рыбы: нэвоги и ловушки. – Home Rule на Большом Бласкете! – Продажа рыбы в городе Кахарь-Сайвинь. – Три женщины и порванный жилет. – Насмешки и пересуды. – Еще одно путешествие к Ив-Ра в поисках лодки. – Остров Дарьвре, долина Лэм и старый рыцарь.
Я режу торф 
Каждый раз, когда я принимался за какую-то важную работу, хуже всего мне удавалось резать торф, в особенности когда поэт был жив и все еще мог приходить на холм. Он был уже старый и дряхлый, но все еще следил, как пасется его черная корова.
В тот день я собирался поработать на южной стороне Острова. Было очень тепло, светило солнце, и я решил погреться, совсем немного, как вдруг услышал над собой голос и внезапно узнал его. Я хорошо понимал, что это не голос выходца с того света, но – да простит меня Бог! – с тем, кто был его обладателем, я искал встречи еще меньше. И вовсе не потому, что он был мне противен, а потому, что каждый раз из-за него целый день я ничего не делал.
– Эй, погоди немного, день долог, – сказал поэт.
В этот раз он пришел с северной стороны холма и заметил меня.
– Видишь эти скалы на юге? Это Скеллиге[108]. Мой отец сражался там в битве.
– Но как же это случилось? – спросил я его.
И пусть я совсем не знал ответа на этот вопрос, я совершенно не сомневался, что́ будет после, поскольку понимал, что вряд ли смогу избавиться от поэта, пока он не расскажет мне всю историю в подробностях, лежа на солнышке пузом кверху.
– Корри – так называют птенцов бакланов, когда они уже повзрослеют и поживут достаточно. Бакланы выводят птенцов на самом маленьком из островов Скеллиге, и единственное, что на нем видно, это молодые птицы, они там повсюду. Туда приплывала лодка, и в ней двенадцать гребцов, которые наблюдали за скалами. Их посылал владетель этих земель, и им очень хорошо платили. Однажды ночью пришла большая лодка из Дун-Хына. В ней сидело восемь человек, и они гребли без остановки, покуда не достигли скал – аккурат к рассвету. Они выпрыгнули из лодки и принялись набивать ее птицами. Им не так уж сложно было достигнуть свой цели, а каждый молодой птенец весил как жирный гусь.
Тогда капитан остановил их и сказал, что для такой лодки уже достаточно. Он велел им возвращаться на судно, чтобы все могли пуститься в обратный путь. Так люди и поступили без промедления. Их большая лодка была нагружена ценными трофеями, и им не терпелось отправиться в обратную дорогу.
Когда вышли из-за скалы, чтобы направиться в залив, они увидели перед собой самую настоящую патрульную лодку, которую до сих пор не замечали. Патрульное судно тотчас поравнялось с их лодкой, и им приказали немедленно передать туда всех птиц. Они сказали команде из Дун-Хына, что не отпустят их, потому что и сами они, и их лодка теперь арестованы, а если моряки не пойдут с ними, пусть пеняют на себя, если кончат жизнь с петлей на шее. Но люди из Дун-Хына не стали отдавать птиц, а раз так, один патрульный прыгнул к ним на борт, привязал веревку к носу лодки, и прочие патрульные принялись сильно и упорно тянуть ее – со всеми людьми и птицами, чтобы их захватить. Примерно через четверть мили случилось так, что один гребец с лодки с птицами вскочил, схватил топор и перерубил веревку. Это привело патрульных в бешенство. Они подплыли снова, и несколько человек прыгнуло в лодку. Все стали драться и бить друг друга в кровь веслами, топорами и всяким инструментом, что попадался им под руку на лодке. Лодка, перевозившая птиц, победила в этой битве, хотя они дрались ввосьмером против двенадцати. Моряки из Дун-Хына побили другую команду так, что те неспособны были шевельнуть ни рукой, ни ногой. Победители перепрыгнули в патрульную лодку и пробили дыры в ее обшивке. Затем они оттащили лодку в залив и бросили на произвол судьбы.
На патрульной лодке был сын вдовы, который пальцем никого не тронул в драке, и он сказал им:
– Позор вам всем за то, что вы оставили меня на верную смерть – того, кто не причинил вам никакого вреда.
Тогда капитан сказал ему:
– Если поднять на твоей лодке парус, как по-твоему, сможешь ты под парусом добраться до земли?
Тот сказал, что сможет. Двое моряков прыгнули в лодку, подняли ему парус, а потом подтолкнули ее в сторону земли. После того как всё это проделали, те двое, что ставили парус, передали, что два человека в патрульной лодке едва дышат. Затем лодка из Дун-Хына достигла своей гавани – вся разбитая, изрубленная, изломанная и нагруженная до краев.
– Но, – сказал я поэту, – у тебя есть какие-нибудь сведения о патрульной лодке из Ив-Ра?
– Да. Парень, которому поставили парус, довел лодку до земли. Двое в ней умерли, а всех прочих отправили в лазарет. Охота с тех пор сошла на нет, за скалами больше не наблюдали, да никто уже и не ест этих птиц в наши дни.
Рассказывая все это, поэт говорил легко и спокойно, без труда и спешки, а потом заметил:
– Пожалуй, нам стоит нарезать еще немного торфу. Скоро подойдет время ужинать, – сказал он, вставая и помогая мне подняться. Я поднялся следом за ним и заметил, что солнца почти уже не было видно. Лучшая часть дня пропала зря, а я все еще не нарезал три корзины торфу, чтоб нагрузить осла. Где же работа, которую я должен был сделать, выходя с утра из дому? И еще одна мысль промелькнула у меня в уме: не могло ли быть так, что поэт нарочно выбрал именно меня из всех, кто жил на Острове, чтобы тратить впустую мое время? Потому что я никогда не видел, чтобы он уделял столько внимания кому-нибудь другому, а только мне.
Эти мысли потрясли меня настолько, что я решил: в следующий раз, как поэт попадется мне навстречу, не говорить ему ни слова, и тогда, наверно, ему придется оставить меня в покое. Но это была задумка, которой я так никогда и не воспользовался. И очень этому рад.
  
Лов рыбы 
В те времена на острове не было ни нэвогов, ни чего похожего на них. Были только большие лодки с командой из восьми человек. На каждой был тяжелый невод, к основанию которого были привязаны камни, чтоб он мог уходить под воду, а наверху – пробки на шнурах, чтобы помогать ему держаться на плаву, то есть чтобы удерживать сети на поверхности, когда их забросят с лодки. Были и маленькие лодки, которые и старые рыбаки, и ребята помоложе использовали для ловли на крючок. Они часто были полны рыбой, которую удавалось поймать только таким способом.