Островитянин
Не меньшее, а возможно, и большее достижение «Островитянина» и его автора – в том, что благодаря таланту и искренности писателя эта книга, оставшись типично ирландской и типично гэльской, смогла преодолеть притяжение литературы «для узкого круга» и постепенно стала частью настоящей большой литературы. Такое признание, в особенности у взыскательной публики, может приходить по-разному. Замечательный литератор и публицист Бриан О’Нуалань, создававший свои произведения на двух языках под разными псевдонимами, и более всего известный как Флэнн O’Брайен, через двенадцать лет после издания «Островитянина» опубликовал под именем Майлз на Гапалинь едкую сатирическую повесть An Bйal Bocht (в переводе Анны Коростелевой она получила название «Поющие Лазаря, или На редкость бедные люди»). Герои этой повести, которая давно и по праву полюбилась любителям ирландской культуры в России, живут в крайней нищете и изо всех сил превозмогают бесчисленные невзгоды и злоключения. При этом они не забывают громко жаловаться на свою участь псевдонародным, почти былинным языком и одновременно ничуть не унывают, пытаясь любое происшествие сразу же обратить себе на пользу. Нетрудно догадаться по самым разным признакам, что это пародия именно на «Островитянина» Томаса О’Крихиня, которая у нас, по иронии судьбы, увидела свет на целых пятнадцать лет раньше первоисточника. Хотя споры вокруг книги Майлза, которую критик Брендан О’Конаре назвал «целительным весельем ирландской литературы», по-прежнему не утихают, из того, что писал в своих фельетонах сам автор, Майлз на Гапалинь, сразу же видны симпатия, искреннее признание и уважение к «Островитянину», которого он считал образцом большой литературы, и сам объяснял, почему: «Но в литературе – в случае, допустим, „Островитянина“ – нет ни одной книги (ни у нас самих, ни у одного другого народа) на английском языке, которая с ним сопоставима. И вовсе не „людская речь“ или „приятные повороты беседы“ суть то, что наделяет „Островитянина“ благородным званием „литература“. Литературность этой книги вообще никак не связана с ирландским языком. Это настоящая, человеческая, авторская вещь. Она художественна, она трогает читателя и подвигает его к переживанию лишений или радостей – в зависимости от того, каков выбор автора»[2].
На фоне добрых чувств, которые у сатирика вызывал «Островитянин», ему особенно не полюбились ходульные упрощенные и притом не всегда искренние представления ирландских интеллигентов о бедном народе. И сатира «Поющие Лазаря» была написана как бы в мире «Островитянина», но в основном не на него, а на этих самых интеллигентов. И еще авторов «Островитянина» и «Поющих Лазаря» сближала по-разному отраженная в их книгах глубокая грусть по уходящему миру. Миру, память о котором помогла Томасу О’Крихиню сперва просто научиться писать, а затем стать настоящим писателем. Именно Томас О’Крихинь, выучившийся писать на родном языке, когда ему было уже больше сорока лет, стал самым сознательным, целеустремленным и требовательным к себе автором уникальной литературной школы Бласкета. Не только потому, что был первым, но прежде всего потому, что хотел сохранить для будущих читателей память и воплощенные в словах чувства и ощущения от странной жизни на маленьком острове, где ирландцы невзирая ни на что много лет фактически продолжали жить по древним неписаным законам, отвечая перед Богом, природой и своими потомками за каждое сказанное слово. Он стремился передать ощущения от жизни очень тяжелой, беспощадной, нередко опасной и напрочь лишенной того, что люди современного мира называют комфортом. От жизни и грустной, и смешной, но, как бы то ни было, очень хорошей – потому что в ней всегда находилось место «добросердечию и веселью», которые теперь «покидают этот мир». И потому, уже пожилым человеком, будущий создатель самой известной автобиографии из написанных на Бласкете год за годом упорно стремился стать писателем, чтобы успеть показать людям Большой земли черты другой Ирландии. Такой жизни, как была в его времена на Острове, больше не случится, ведь «подобных нам не будет уже никогда», но еще можно успеть рассказать о той жизни на острове и оставить людям лучшее из того, что Томас помнил и знал.
О’Крихинь подарил миру не только «Островитянина», но и «Перебранки с Острова», «Топографию Бласкетов», а также объединенные в различные сборники две сотни дневниковых заметок, коротких рассказов, стихов, песен и фольклорных текстов. И это лишь сохранившееся наследие. Произведения писателя-рыбака Томаса О’Крихиня продолжают свой путь в большом мире, и вот самая известная его книга дождалась своего читателя на русском языке.
Бласкет остался незатронутым наступившей туристической лихорадкой, не пощадившей живописные берега Атлантики, на которых теперь пестреют элитные отели и поля для гольфа, однако и этот остров ежегодно посещает около десяти тысяч туристов – благодаря просветительской деятельности Фонда Бласкета, основанного в 1985 году неравнодушным другом островитян Михялом O’Кеннйди, который увидел объявление о продаже острова в «Уолл-стрит Джорнел» в Нью-Йорке. Сейчас Большой Бласкет ждет присвоения ему звания национального парка, просторный Центр Бласкета в Дун-Хыне представляет большую документальную экспозицию, которую очень стоит увидеть, а после посидеть с пинтой темного пива в пабе «Круджерс», где местные жители с удовольствием расскажут истории переселившихся островитян, о том, как те научились жить с туристами – с такими, что и «Добрый день!» по-ирландски не выговорят, – да и местных баек прибавят без счета. Добро пожаловать в Ирландию!
Tб cйad mile fбilte romhaibh go hЙirinn!
Дарья Смирнова, Юрий Андрейчук
Глава первая
Я помню себя у груди своей матери. – Моя семья. – Ведьма-соседка. – Мой отец и моя мать. – Корабль с желтым маслом. – День, когда на меня надели штаны. – Морские свиньи. – Корабль пшеницы. – Большущий морской угорь.
Я помню себя у груди своей матери. Мне было четыре полных года, когда меня отлучили от соска. Я поскребышек со дна кувшина, последний из выводка. Вот по какой причине меня так долго оставляли у груди.
А еще я был любимчиком. У меня было четыре сестры, и каждая норовила вложить мне кусочек прямо в рот, будто птенчику. Майре Донал, Кать Донал, Айлинь Донал и Нора Донал, Патрик Донал и я, Тома́с Донал[3]. Майре все еще жива, она здесь, на этом Острове. Двое других живут в Америке. Патрик до сих пор жив. Кать скончалась, когда уже три месяца как получала пенсию. Вот какой нас тогда был рой ребятишек, и все очень дружили в ту пору, когда я был еще малышом, поэтому неудивительно, что я стал среди них любимчиком. К тому же моего появления на свет никто особенно не ждал.
Отец мой был человек невысокий, но сильный и крепко сбитый. Мать – ростом с полицейского, рослая, дюжая, светлая и статная. Только в то время как я был при груди, молоко ее не давало никакого подкрепления силам, да вдобавок сам я был теленок у старой коровы, и поднять меня на ноги было трудно.
Так или иначе, разбойник Смерть уносил замечательных крепышей, а со мной все мешкал, все откладывал мой конец. Возможно, ему просто было жаль на меня времени. Я рос и закалялся в трудностях, и шел сам по себе куда хотел, но со вниманием смотрел, прежде чем ступить на берег моря. На мне пальто из серой овчины, вязаная шапка. И всего-то надо мне: куриное яйцо, кусочек масла, кусочек рыбы, улиток да ракушек – понемногу всякого и с моря, и с земли.
Маленький тесный дом, в котором мы жили; тростник с холмов, уложенный на крыше. Часто у задней его стены, наверху, куриное гнездо, а в нем дюжина яиц. В углу обустроена кровать, и еще две кровати в задней части дома. В доме две коровы, две свиньи, куры, а при них яйца, и осел – и все мы вместе с ними. Задняя часть дома отводилась для семьи, так что ее двери были на севере, а двери другой части – на юге.