Островитянин

Он был на некотором расстоянии от меня, но я понял, что знаю точно, кто это. Это был мой дядя Лиам, и вид у него был совершенно дурацкий. Поглядев вокруг, я заметил двух бойцовых петухов, которые уже были едва живы.
– Чувствую, что на этих двух петухов ты и смотришь.
– Я наблюдаю за ними уже очень долго, и из-за них плакали сегодня мои водоросли.
– Должно быть, водоросли для тебя не такое важное занятие, – сказал я ему, – если два петуха могут тебя от него оторвать.
  
– Да я вообще не смогу вернуться к работе, пока не узнаю, кто победит.
Тем временем один из них упал замертво, и Лиам отправился назад, а сам я пошел домой. Спал я, однако, недолго, все время пытаясь посмотреть, насколько задержится Лиам, и вскоре действительно увидал, как он возвращается на то же самое место.
– Вот дьявол! Ни единого стебелька мне не осталось, – вздохнул он.
Глава четырнадцатая 
Диармад и валух. – Капелька на Рождество. – Благословенная рождественская ночь. – День Рождества. – Игры на Белом пляже. Диармад повержен. – Первый день нового года. Новые состязания. – Дядя Томас получает удар в коленную чашечку. «Отлично, молодец!» – Осушаем бутылки и поем песни. – Женщины дерутся из-за яиц. – Моя последняя поездка на Камень: музыка, песни и танцы. – Молодость прекрасна. – Еще немного времени на охоте. Возвращение домой.
Утром накануне Рождества у меня было четыре запечатанных бутылки спиртного. С большой вероятностью, четыре других таких бутылки нельзя было найти на всем Острове.
– Наверно, – сказал я матери, – лучше мне будет пойти поискать барана – не знаю, сколько уж их там осталось.
– Не ходи, – сказала она. – Оставь это нашему Диармаду Ветрогону. Тут-то мы и узнаем, может ли он делом подтвердить свою болтовню. Если он забьет того большого барана, его хватит на две семьи. Только, боюсь, он больше наболтает.
Она верила ему гораздо меньше моего. Я же надеялся, что дядя сумеет забить большого барана и сдержит слово. Весь день из уст в уста ходила история про то, как Диармад Пчельник убил замечательного барана и что потребовалось несколько человек, чтоб донести его до дома. Услышав эту историю, я, уверяю тебя, не сомневался, что смогу полакомиться половиной барана или в любом случае близко к тому. Диармад был умелым мясником, потому что набрался опыта: ему то и дело приходилось забивать то одну, то другую овцу для своих братьев, когда они жили с ним в одном доме. У них водилось порядочное стадо овец, и этому артисту нередко выпадал случай всаживать нож в доброго барашка, даже если никто его об этом не просил.
Поздно вечером, когда я высматривал, не идут ли домой коровы, увидел бродягу Диармада собственной персоной, который подходил к дому, неся на спине половину большой бараньей туши. Дядя разделил ее точно пополам, так что половина головы была вместе с половиной туловища. Он зашел в дом и снял с себя ношу.
– Вот тебе доля, милая моя. Как раз на новогоднюю ночь. Счастливого и удачного тебе года, прямо с сегодняшнего дня.
– И всем нам, – сказала она. – Я уж думала, ты не сдержишь слова.
Я вошел, как раз когда она это сказала. Взглянув на подаренную тушу, я понял, что над таким подарком смеяться не пристало.
– Ух, какой же ты молодец, дядя, – сказал я. – Ты и в самом деле человек слова, кто бы что ни говорил.
– Ну а разве я не обещал, что это сделаю? Конечно, если бы не ты и Божья помощь, меня уже в живых бы не было, чтоб его для вас зарезать. Сегодня я забил этого барана в честь Господа Бога и чтобы с тобой поделиться. Ты же знаешь, я никогда не забуду, что случилось в тюленьей пещере. И как ты ловко подцепил веревку ногой, – вспомнил он, – и как потом плыл с веревкой в зубах.
Ну вот. Я отвернулся от него и подошел к своему сундуку, достал оттуда бутылку и вернулся к дяде.
– Да, сегодня ты заслужил выпить как никогда, Диармад.
– Мария, матерь Божья, откуда ты все это берешь?
– Конечно, ты, наверно, столько еще не видел. Что, родные не передали тебе бутылочку? – спросил я его.
– Ни черта они не передали, кроме той, единственной, от Мориса Белого, моего старого друга, – сказал он.
И тогда я налил ему полтора стакана, потому что столько и оставалось сейчас у меня в руках.
– О Царь ангелов! – вскричал он. – Разве ты не знаешь, что моя старая калитка не сможет пропустить столько выпивки за раз после всех дневных забот? – сказал он.
– Здесь тебе капелька к Рождеству и еще немного – за того барана, который заставил тебя сегодня так попотеть.
– Пресвятая Дева! – воскликнул он, хватаясь за стакан.
И очень скоро все его содержимое исчезло.
– Уповаю на Бога, чтоб у всех вас было славное Рождество, а вслед за ним и Масленица! – возопил он, но вдруг вскочил и бросился к двери. Я прыгнул следом и втащил его обратно.
– Ну куда же ты так заторопился?
– О, – сказал он, – ни одна ночь в году не сравнится с сегодняшней. Не имею я права забывать о своих малышах в рождественский вечер.
Я никогда не думал, что он может быть таким благочестивым, как в ту минуту: обыкновенно он разговаривал резким громким голосом и очень часто, когда его охватывала ярость, не стеснялся грязных грубых выражений. Но то, что дядя сказал в тот вечер, заставило меня уважать его еще больше, потому что его слова прозвучали так выстраданно и верно, как только нищий и мог их сказать.
Вместо того чтобы отпустить, я усадил его обратно и налил еще стаканчик-другой. Потом взял его за руку и вывел из дома.
Тогда настало время зажечь огни «благословенной ночи Господней». Пройди ты по всей деревне, в каждом доме увидал бы той ночью освещенные лица, глядящие из дверей и окон. Потому что именно в эту ночь зажигались самые разные огни, и можно было подумать, будто целая деревня стала частью какого-то благословенного края – весь этот поросший травой клочок земли посреди Великого Моря.
Из каждого дома слышны были отзвуки веселья, и до тех пор, пока оставалось хоть немного выпивки, продолжали пить. И, пожалуй, можно было услышать, как поет старик, чей голос не пробуждался до этого целый год, а что до старух – те нередко читали стихи.
Мне не хотелось торчать всю эту ночь дома, и я ненадолго вышел на улицу. Отправился навестить Пади Шемаса, потому что ему все еще нездоровилось. Я знал, что в доме у него не осталось ни капли, и взял с собой полпинты. До его жилища дошел быстро, и встретили меня сердечно, как родного.
Пади был человеком, с которым можно отлично провести время, но сейчас он выглядел недовольным, потому что у него не осталось ни единой бутылки. Правда, раньше их у него хранилось две, но поскольку в этот раз он был не в себе, то не заметил, как давно их вылакал. Я сунул руку в карман и протянул ему полпинты.
– Ну, – сказал я ему, – давай, до дна. А еще ты должен спеть песню.
– Обойдешься без песен, – сказала Кать, отвечая за него. – Если только он выпьет полпинты.
– Я от нее только половину отопью, а песню тоже спою!
Он выпил четвертинку, зато спел не одну песню, а семь.
День Рождества 
В день Рождества люди, по моему мнению, воспринимали мессу с гораздо большим интересом, чем в любой другой. Однако на это Рождество день выдался слишком пасмурным и ветреным. Когда случалась такая погода, всей общиной устраивали игру и вся деревня принимала участие в этом матче.
Выбирали двоих с каждой стороны – так сказать, капитанами. Потом капитаны набирали людей себе в команду – до тех пор пока все мужчины не расходились по разным сторонам пляжа.
  
В то время мы играли клюшками и большими мячами[87]. Встреча проходила на Белом пляже, все игроки – без носков и ботинок. Если мяч улетал в море, кому-нибудь приходилось залезать за ним по шею в воду. За двенадцать дней рождественских праздников ни один мужчина на Острове не мог выгнать корову в холмы – так у него болела спина и ломило кости. У двоих от такой игры почернели ноги, в синяках все, а еще один хромал целый месяц.