Островитянин

Хотя Томас Лысый был замечательным рассказчиком, я вовсе не так уж много времени провел в его обществе; впрочем, я часто сиживал с ним поздними вечерами, когда повсюду был сильный холод, – как и велела мне мама, а мне всегда было полезнее ей не перечить. Однажды ближе к ночи, когда я сидел дома, Томаc начал рассказ, а у него всегда находилась какая-нибудь чудна́я история.
– Донал, – сказал он моему отцу, – а у тебя Шивон Рыжая когда-нибудь выудила из кармана хоть пенни?
  
– Да нет, не выудила, – ответил отец.
– Немного на этом Острове таких, как ты, кто от нее не пострадал.
– А правда, что однажды она и тебя впутала в свои дела?
– Впутала и дважды, и трижды, – сказал Томас. – И конечно, оставила без гроша моего дядю, Пади-старшего. Пока эта женщина занималась своим ремеслом, она успела вытянуть у него из кармана пятнадцать фунтов.
– Юристы из Дангяна были у нее в большой чести, – вспомнил отец. – И их самих это вполне устраивало.
– Она снимала с меня по пятнадцать шиллингов каждый раз в тех трех случаях, когда мне пришлось иметь с ней дело, – сказал Томас.
– Ну, ты ей как следует заплатил!
– Сам Царь Небесный не смог бы с ней расплатиться! Если б она продолжила еще хотя бы год с тем же размахом, сегодня на этом Острове не осталось бы ни единой живой души, – сообщил Томаc.
– Она была хуже любого пристава! – воскликнул отец.
– Да она была хуже самого дьявола! – сказал Томас Лысый. – Пусть даже Бог и не судил ей долго ходить по земле. Она, словно падший ангел, могла делать все, что ей заблагорассудится, к добру или к худу, – добавил он.
Шивон Рыжая 
Об этой женщине я уже упоминал. Она разоряла мужчин, привлекая их к суду каждый божий день, постоянно предъявляла им обвинения, вечно взыскивала долги, и мужчины от нее очень страдали.
Она осталась вдовой с тех пор, как ее муж погиб на охоте. У Шивон был надел земли и двое детей, сын и дочь. Как только она перестала горевать по мужу, ее припекло снова связать себя браком. Томас Лысый рассказывал, что подобной женщины не нашлось бы во всем Керри: крепкая, сильная, статная, с ладной фигурой и светлой кожей.
– А еще, – говорил он, – Шивон никогда не брала с собой плаща ни в жару, ни в дождь. Но всякий раз, когда было нужно, она распускала великолепную копну волос, что были собраны у ней на затылке. И в чистом золоте не было такого сияния, как в этих волосах.
– Разве не удивительно, что она так и не подалась снова замуж? – спросил отец.
– Ой, да она много раз порывалась, только вот дурная слава обгоняла ее каждый раз, как Шивон бралась устроить себе замужество. И все мужчины сторонились ее, стоило ей к ним подойти.
– А правда, Томаc, – сказала моя мать, – как же это она проворачивала такие трюки, что могла привлекать мужчин к суду когда б ни захотела?
– А вот как, добрая женщина, – отвечал Томас Лысый. – Жила в то время на островах благородная дама, которая обладала большой властью. И вот обе эти женщины, она и Шивон, вступили в сговор – так, что могли обстряпывать все, чего им только хотелось.
– А разве трудно было бы какому-нибудь мужчине просто пришибить ее одним ударом? – спросила мать. – Это же проще, чем бегать от нее вот так.
– Да что ты, вот тогда та самая благородная дама велела бы повесить на первом же суку любого, кто посмел бы тронуть Шивон хотя бы кончиком пальца. Разве ты не понимаешь, что никто не мог извернуться так, чтобы совсем не иметь с ней дела? Однажды Пади-старший оказался в тех местах. Острой лопатой он собрался резать торф на болоте, потому что был недоволен тем, сколько уже успел нарезать, и вот этот самый миг перед ним появилась Шивон.
– Уходи с этого места! – сказала она. – По-моему, ты уже достаточно нарезал в счет своей аренды у этого холма.
– Уйду, когда мне захочется, – ответил Пади.
Тут Шивон, ни слова больше не сказав, уселась перед ним прямо в болотце, растопырившись во все стороны.
– Сейчас посмотрим, уйдешь ты или нет!
Пади поднял лопату, чтоб зашибить ее одним ударом и оставить лежать мертвой в болоте; но, верно, Бог его удержал, потому как был он человек очень сильный и вспыльчивый. Хотя часто потом он говорил мне, что простил ее только ради своих маленьких детей, которые от него зависели и не смогли бы одни прокормиться и выжить. «Потому как я хорошо знал, что меня за это сразу бы повесили», – так он говорил.
Когда Шивон расселась перед Пади на болоте, первым же делом она выдала ему такое замечание:
– Сразу видно, что у тебя в костях прыти не хватает, да и для этой твоей штуки, которая ходит туда-сюда, сейчас уже не лучшие времена.
– Удивительно, как это она всех и каждого на Западе[59] не перевешала, – заметила мать, – если уж она была такая женщина.
– Ох, милая моя, – ответил Томас, – Она, конечно, не натворила всего, что могла, там, где жила, но и в других местах тоже без дела не оставалась. Ты слыхала, что она учинила со свиньей, какая была у Михяла Младшего?
– Не слыхала, клянусь своей душой.
– Она тогда изловила свинью, у которой в носу не было кольца[60], взяла лопату и стала молотить по свинье до тех пор, пока не загнала ее прямо к Михялу домой. И все мясо с боков этой свиньи Шивон оттяпала лопатой. А потом заявила хозяину, стоя в дверях его собственного дома, что, ежели в носу у этой свиньи еще хоть один день не будет кольца, тому придется ее съесть.
– Но ведь, – возразил Михял, – вряд ли нам обоим захочется есть ее живой. А ты разве уже не стесала с нее самое лучшее мясо своей лопатой?
– Пожалуй, – заметила Шивон Рыжая, – отправлю-ка я тебя в такое место, где ты немного остынешь, мой милый мальчик.
– Да иди ты к дьяволу! – вскричал Михял. – Покуда я жив, не выйдет у тебя закусить мясом с моих боков, как ты поступила со свиньей.
С того самого дня прошла неделя, и наш бедный Михял оказался из-за нее в суде. Шивон обвиняла парня и в том, и в другом, и в пятом-десятом, и его бы повесили по ее милости, если б не все те люди, что говорили в его защиту.
– Дева Мария! – воскликнула мама. – И долго она вот так продолжала?
– Четыре года или пять, – припомнил Томас.
– И что же потом заставило ее прекратить?
– Потом для нее настали скверные времена, потому что та благородная дама перестала ее слушать, – закончил Томаc Лысый.
Шестеро охотников едут с Острова в Белфаст 
– Воистину, благослови, Боже, души усопших! – сказала моя мать Томасу Лысому. – А знаешь ты историю про здешних охотников, которые отправились в Белфаст?
– Странный вопрос – притом, что мой отец сам был среди них.
– Да что ты!
– Он и вправду был, так-то вот! Отец провел четырнадцать дней вдали от дома, в страшной нужде. Сам я в то время был маленьким, но хорошо помню, что даже не подумал, будто это мой отец, когда он вернулся обратно.
– Странно, что ты не смог его узнать, хоть прошло так немного времени. Ты ведь уже достаточно подрос, – заметил мой отец.
– Клянусь спасением души, мне тогда исполнилось десять лет, но эти страшные лишения так его изменили, что можно было поклясться на Библии, будто это вовсе не тот человек, что прежде.
– Я надеюсь, – сказал отец, – они взяли с собой в Белфаст хорьков?
– Нет, не взяли. У них было всего два хорька, и охотники запустили их в нору у ручья, рядом с тем местом, откуда их забрал корабль.
– Так они, верно, уже околели к тому времени, как охотники вернулись домой, – догадался отец.
– Мертвы, как Генрих Восьмой, – сказал Томас. – Да им давно пора было помереть, все-таки две недели ни крошки съестного в желудке, – добавил он.
  
– А чьи это были хорьки? – спросила мама, которая по-прежнему внимательно прислушивалась к истории.
– Патрика-младшего и Мориса Лиама хорьки, те недавно привезли их из Трали и отдали за каждого по пятнадцати шиллингов.
– А правда, Томас, – продолжила мать, – что они ушли далеко в холмы, когда увидели корабль?