Запах смерти
Было начало одиннадцатого вечера. Напольные часы в холле вот-вот пробьют четверть одиннадцатого. Казалось, прошли дни или даже недели, когда они пробили последний час. Скромный ужин был подан в девять горничной и слугой без ливреи. Я находился в доме Винтуров с восьми. Таунли представил меня судье и поспешно ретировался, обещав зайти за мной утром.
Дверь гостиной внезапно открылась. Миссис Винтур зашевелилась в кресле и коротко вскрикнула, словно ее неожиданно ущипнули. В комнату вошла какая-то дама.
– Ах, моя дорогая! – Опершись на чайный столик, судья встал с кресла. – Господи помилуй, а вот и вы, Белла! Вам уже лучше?
Я поднялся с места. Царивший в гостиной полумрак не позволил мне толком разглядеть лицо вошедшей женщины. Но я понял, что она была очень миниатюрной и хрупкой. Она принесла с собой аромат розового масла.
– Вы меня напугали, – заявила миссис Винтур. – Почему сегодня столько шума?
– Белла, – продолжил судья, – позвольте представить вам мистера Сэвилла из Американского департамента. Мистер Сэвилл, это моя дорогая дочь, жена моего сына, Арабелла.
Я склонился к руке молодой дамы.
– Мистер Сэвилл, – тихо проронила она. – Счастлива познакомиться с вами, сэр.
– Посидите с нами, моя дорогая. – Судья протянул к невестке руки. – Я сейчас попрошу подать свежезаваренного чая.
– Сэр, надеюсь, вы меня извините. – Миссис Арабелла сжала ладонь судьи. – У меня по-прежнему сильно болит голова. Полагаю, всему виной эта жуткая жара. – Она погладила свекра по руке, словно желая успокоить маленькое испуганное животное. – Я спустилась лишь на секунду поприветствовать мистера Сэвилла. Не хотелось бы, чтобы он решил, будто мы дурно воспитаны.
– Ну что вы, мадам, – ответил я. – Вы сама любезность. Хотя мне жаль, что вы нездоровы.
– Вы должны что-нибудь принять, – вмешался в разговор судья. – Пусть Мириам приготовит вам порошок Джеймса [2]. Уверен, лекарство вам поможет.
– Да, сэр. Именно так я и сделаю.
Миссис Арабелла поцеловала свекра и, сделав мне реверанс, покинула комнату.
– Надеюсь, наше дорогое дитя не переусердствует с лекарством, – заметил судья, вновь прячась в глубинах кресла.
Это временное оживление дало мне возможность откланяться. Я встал на рассвете, объяснил я, и мой первый день на суше выдался крайне утомительным.
– Будьте добры, позвоните в колокольчик, – сказал судья. – Джосайя принесет свечу и покажет вам вашу комнату.
Вслед за слугой я поднялся по лестнице. Мне отвели спальню на втором этаже в задней части дома. Это была квадратная комната с низким потолком, бóльшую часть которой занимала высокая кровать с огромным пуховым матрасом. Мои баулы и сундуки отнесли наверх еще днем.
Отпустив слугу, я внезапно понял, что впервые за пять с лишним недель остался один. Ведь на борту пакетбота возле меня, буквально на расстоянии вытянутой руки, постоянно торчал Ноак. Даже на носу судна рядом со мной вечно кто-нибудь находился, по крайней мере в пределах досягаемости. Сегодняшний день я тоже провел в окружении людей. И действительно, у меня создалось ощущение, что в этом городе невозможно остаться в одиночестве, ибо улицы и дома были набиты людьми: горожанами, беженцами, британскими солдатами и лоялистами, а также толпами попутчиков, которые собираются вокруг каждой армии.
Я разделся, оставив вещи лежать на полу. И, полностью обнаженный, на секунду замер в изножье кровати в надежде, что сквозняк охладит разгоряченную кожу. Однако надежды мои были напрасны, ибо воздух оставался горячим и неподвижным.
Слишком уставший, чтобы читать, я лег в кровать поверх покрывал, не задернув полог. Матрас принял меня в свои объятия. Я загасил свечу.
Темнота оказалась мягкой и обволакивающей. Внезапно я поймал себя на том, что думаю о миссис Арабелле. Поскольку освещение в гостиной было слишком тусклым, а Арабелла стояла далеко от свечей, я не смог разглядеть ее лица: оно было бледным пятном, плывущим над телом.
Мое впечатление о миссис Арабелле основывалось скорее на информации, полученной от других органов чувств. Во-первых, я ощутил запах розового масла, причем запах этот, смешанный с телесными ароматами миссис Арабеллы, стал гораздо гуще и интенсивнее. Во-вторых, я запомнил голос миссис Арабеллы, который не был похож ни на один другой. Отчасти это объяснялось американским акцентом, хотя ее выговор казался менее гнусавым, чем у большинства встретившихся мне сегодня людей. Ну и наконец, в ее голосе слышались мягкие вкрадчивые интонации, свойственные определенному типу женщин.
На борту пакетбота не было женщин. И к моему удивлению, мое нагое тело отреагировало на смутное воспоминание о миссис Арабелле резким приливом крови, что немало смутило меня, вызвав чувство неловкости.
Я поспешно перевел мысли в другое русло и стал думать о своей жене Августе. Представил, как она гуляет в парке, читает или, как всегда, обсуждает наряды других дам, после чего мало-помалу успокоился.
Лежа в темноте притихшей спальни, я думал о своей дочери. Лиззи горько плакала, когда мы расставались. Сейчас ей уже минуло пять лет. Она жила с моей сестрой в Шеппертоне, поскольку Августа, мать Лиззи, осталась в Лондоне. Я помолился о счастье и благополучии дочери, как делал каждую ночь.
Внезапно я заметил, что мертвую тишину этого дома нарушил едва различимый звук: спорадические завывания, становившиеся то громче, то тише.
Ветер в трубах? Ночная птица? Раненое животное? Я не узнавал этого звука, в чем не было ничего удивительного, ибо я находился в незнакомом доме в незнакомом городе на берегу незнакомого континента.
Так прошла минута-другая. Звук стал тише, а затем и вовсе прекратился.
К этому времени меня окончательно сморило. И, уже засыпая, я подумал, что это, наверное, плакал ребенок. Но, слава Всевышнему, кто-то утер ему слезы.
Глава 7
Моя дорогая дочь…
Я отложил перо и выглянул в окно. Как найти слова, которые помогут мне достучаться до пятилетнего ребенка? Как с расстояния в три тысячи миль заверить мою ненаглядную Лиззи в своей отеческой заботе и любви?
После пятинедельного путешествия я благополучно прибыл сюда в таком же добром здравии, как и тогда, когда оставлял тебя в Шеппертоне. Расставаясь с тобой, я находил утешение лишь в твердом убеждении, что тебе будет лучше там, где ты сейчас, чем рядом со мной.
Банально, подумал я. Банально, банально, банально. Она должна понять, что я в безопасности и думаю о ней. Все лучше, чем ничего.
Прошу, передай мои наилучшие пожелания своей тете и попроси ее писать мне каждую неделю, чтобы я знал, как у вас дела.
Я напомнил себе, что отцу положено давать своим детям нравственные наставления. И при воспитании молодежи нежные чувства по большей части должны быть в компетенции нежного пола.
Если ты меня любишь, постарайся вести себя достойно в любой ситуации и по-доброму относиться ко всем живым существам. Постарайся также добиться успехов, возможность для достижения которых я тебе предоставил, и это обеспечит тебе горячую любовь твоего преданного отца.
На сей раз я яростно швырнул перо, забрызгав чернилами стол. Но секунду спустя я передумал и, обмакнув перо в чернила, размашистым почерком написал:
Постскриптум. Очень странно снова чувствовать под собой твердую землю. Она не колышется, как море. В Нью-Йорке чудовищно жарко и жизнь бьет ключом. Здесь полно наших солдат, которые кажутся очень бравыми в своей красивой форме. Я видел в гавани много больших кораблей. Этой ночью я спал на пуховом матрасе размером со слона.
Я сложил письмо и, написав адрес, приготовился запечатать. Было еще совсем рано, и солнце пока не дошло до этой стороны дома. Я взял новый лист бумаги и написал: