Большой концерт (СИ)

— А Лорис-Меликов? — мы направились к открытому навесу, под которым стоял широкий стол с уже шипевшим самоваром.
— Этот все же из военных. Он на твоей стороне, но очень осторожно, из кустов.
— Я понял, и весьма признателен. А вы?
— Ты настолько уверен в своих прогнозах? — Милютин устроился за столом, протянул руки к самовару, чтобы их согреть. — Пока мы пытаемся предотвратить угрозу дипломатическими методами. Реанимировать Тройственный союз с помощью договоров перестраховки.
  
— Ерунда! — отрубил я. — Немцы пойдут на них, чтобы выиграть время. Их пугает наш мобилизационный ресурс и наша военная школа. А за их промышленностью нам пока не угнаться, разве что получить преимущество на очень краткий срок и тогда ударить!
— Да ты завзятый милитарист! — хмыкнул министр, принимая из рук денщика солдатскую кружку с чаем.
— Мы на пороге великих потрясений, — дождавшись, когда нас оставят вдвоем, я отставил поданную и мне кружку. — Где взорвется раньше? На Балканах? В Венгрии? Берлин останется безучастным? Если вы прочитали мой доклад о прусских маневрах, то наверняка уловили, что колбасники застряли на опыте войны с французами. Не сделали правильных выводов из наших сражений с турками. Но военная мысль не стоит на месте. И шпионы всех мастей не дремлют. Как долго нам удастся держать в тайне свои придумки?
— Миша, я глубоко уважаю тебя как боевого генерала, но где ты, и где технические новинки? — отечески пожурил меня министр.
— Я совладелец завода Барановского. И у меня практически неисчерпаемый источник средств для финансирования важных проектов.
— Золотопромышленное товарищество? О нем гудит весь Петербург.
— Да, — кивнул я. — Деньги есть, идеи есть, но без вашей поддержки все наработки потонут в военно-бюрократическом болоте…
Милютин прервал меня, взяв за локоть:
— Ты понимаешь, что сама мысль о войне с немцем пугает многих до мороза по коже?
Похоже, мы добрались до самого главного и от исхода этой пикировки может зависеть судьба России. Я оттянул ворот с Георгиевским крестом и ринулся вперед:
— Нужна пропаганда!
— Мы слабее. Стволы для пушек заказываем у Круппа.
— Если слабее, то не на много. Готов все силы и средства положить на достижение временного превосходства.
— У нас нет союзников ни внутри, ни вовне. Не считать же за таковых французов?
— Главный наш союзник — это великолепная армия! Которую я мечтаю сделать еще сильнее.
— Миша, Миша! Германскую империю создал школьный учитель. А что у нас? Церковно-приходская школа?
— Армия лучшая школа, Дмитрий Алексеевич!
Никакого лукавства — в войсках мирного времени новобранцев обучали письму, счету, гигиене и гимнастике. Беда в том, что такие школы эффективны только в гвардии, а в округах все на откупе у командиров старшего поколения, полагавших солдата чем-то вроде крепостного у помещика. С этим требовалось решительно покончить. Война с турками отсеяла многих негодных, и кто, как ни военный министр, мог свернуть эту гору? Немецкому школьному учителю следовало противопоставить преподавателей-офицеров, ведь наша армия — это как остров в океане кондовой Руси.
Все это я объяснил подробно, Дмитрий Алексеевич придерживался того же мнения. Пусть мир не знал подобной социальной модернизации, но ведь не боги же горшки обжигают? Миллионы солдат, возвращаясь после службы в свои деревни, принесут знания, ростки патриотизма и незашоренный взгляд. Должны принести, если их правильно обучить.
Чай уже давно остыл, а я все больше воодушевлялся:
— Следующий шаг после появления инициативного и грамотного солдата это повышение роли унтеров, превращение их из помощника офицера в костяк армии.
Министр вскинулся — слишком крамольная мысль, пока господствовала идея, что Русская армия стояла и будет стоять на плечах офицерского корпуса.
— Не наш путь, Мишель. Это у англичан офицеры в ротах служат для украшения, а управление должны тянуть сержанты. Тебя не поймут-с!
— Не поймут? Да вспомните войну! Сколько в первые минуты боя гибло офицеров! Что тогда случалось с ротами? Они замирали или откатывались назад. Жизненно важно, чтобы унтеры могли в любую минуту принять командование. Но такое возможно, лишь когда офицер перестанет смотреть на своих подчиненных как на бессловесную скотинку. Вот почему я со всей душой готов поддержать конституционные проекты Лорис-Меликова…
— И создать собственную партию, — подхватил мою мысль Милюков. — Не политическую, но самостоятельную и самую сильную. Ту, которая сможет противостоять анархии. Слышал, что нигилисты пытались проповедовать свои идеи в войсках даже на передовой?
Меня это настолько выбило из колеи, что я не успел сказать, что хотел:
— Неужели все так запущено? Как же не ко времени эта отрицательная сила, способная отвлечь нас от главного! Я настолько ею обеспокоен, что готов даже вступить в переговоры с вожаками, засевшими за границей. Например, с Лавровым. Неужели они не поймут, что мы на пороге страшных событий?
Милютин не подал вида, что мои слова его возмутили или обрадовали:
— Питаю надежду, что Лорис-Меликов знает, что делает, что он найдет лекарство от революционной заразы.
Ага, Дмитрий Алексеевич намекнул мне, что видит в «диктаторе сердца» ситуативного союзника, поддержать которого в наших интересах. Поддержать, но не слиться в объятиях.
Под большим секретом — отчасти из благодарности за интимно-доверительное общение — рассказал Милютину о своей беседе с компанией Победоносцева:
— У нас есть и другая опасность. Куда более страшная, чем нигилистическая агитация в войсках!
Дядя Вася мне сообщил, что из идеи «Священной дружины» родится фарс, но я так не думал. И министр понял мою обеспокоенность — тысячи офицеров могли примкнуть к заговорщикам во имя спасения царской семьи. Во что это может вылиться? В раскол офицерского корпуса?
Никогда я не видел Милютина таким растерянным. Мое сообщение повергло его в шок. Как воспрепятствовать, если на стороне «Добровольной охраны» великие князья?
— Это же катастрофа! — твердил он, разглаживая несуществующую скатерть ладонями, — Катастрофа! Нет, тут есть лишь один рецепт. Тебе, Михаил Дмитриевич, надлежит вернуться из Ахал-теке победителем, на белом коне! Твой моральный авторитет, и без того высокий, взовьется до небес. Твое слово офицерскому корпусу, напоминание ему о присяге, возможно, избавит нас от раскола.
— Все равно найдутся глупцы, которых обманет громкая фраза Победоносцева.
— Это да. Не думал я, что до такого дойдет. Страшно представить: нас в любую минуту может ожидать военный переворот, если сидеть сложа руки, — поник головой министр. — Но предупрежден, значит вооружен. Я твой должник, Михаил Дмитриевич. Чем отблагодарить?
— Разделить со мной уверенность в неотвратимости войны с Германией!
— Мое положение министра не позволяет мне говорить об этом во всеуслышание, — развел руками Милютин.
— Но вы, ваше сиятельство, на своем посту можете кое-что сделать преважнейшее.
— Что же? Принять на вооружение не существующее еще оружие?
— Нет, об этом пока рано. Зато можно начать широкое и срочное строительство железных дорог в западных областях.
— А время? Конкурс, недобросовестные частные компании?
— Все проще, есть железнодорожные команды, показавшие себя на высоте во время турецкой войны*. Отчего бы не развернуть их в полки и не возложить обязанность развивать сеть дорог в Минском и Варшавском военных округах? Под предлогом строительства подъездных путей к крепостям на границе.
* * *
  
Железнодорожные команды возвели дороги Бендеры-Галац, Фратеши-Зимница и др., включая десятки мостов.
— Да ты сегодня, генерал, просто брызжешь идеями.
— И докладами! — усмехнулся я, вручая министру еще несколько папок, над которыми ночами корпели с Дядей Вася во время отпуска и позже, в Петербурге.