Большой концерт (СИ)
— С точки зрения рационального упрямства, нет никакой нужды ломиться толпой в развалюху. Тем более, там уже знают, что мы рядом. Нашумели мы изрядно.
— А как же арест? — неуверенно спросил Федоров.
— Зачем? Если Халтурин с подельниками там, при сопротивлении сотрем их в порошок. Никаких переговоров с террористами!
Предложение Дяди Васи, против ожиданий, встретило единодушное одобрение, даже у жандармов. Они-то знали, как отчаянно в последнее время нигилисты отбивались при арестах, под пули лезть им не хотелось.
— Все отделения на позициях?
— Так точно, Ваше превосходительство! — отрапортовал штабс-капитан Иелита-фон-Вольский.
Этот обер-офицер финляндцев был начальником внешних и внутренних караулов в страшный день 5-го февраля. Он первым вызвался участвовать в захвате преступников. В его зло сощуренных глазах читалось желание пленных не брать. Подобные чувства, уверен, разделяли и солдаты.
Редкой красоты мартовский рассвет озарил высь над столицей. Над горизонтом вдруг ярко вспыхнул тревожный багрянец небесного пожара, перечеркнутый темно-серой лентой облаков.
— Халтурин, Желябов и прочие! Вы окружены, сопротивление бесполезно! — загремел голос Дяди Васи, усиленный жестяным рупором. — Выходить по одному. Перед дверью останавливаться, оружие выбрасывать! Пять минут на исполнение! На шестой открываем огонь!
Поиск бомб вокруг Зимнего дворца
Глава 16
Диктатор сердца против апостола самодержавия
Желтый дом, уже хорошо видный в свете встающего солнца, безмолвствовал.
— Огонь! — непривычно скомандовал Дядя Вася вместо принятого «Пли!», но его поняли.
Громыхнул залп берданок, зазвенели разбитые пулями стекла, из досок обшивки полетела щепа.
— Прекратить огонь!
Вразнобой прозвучали еще несколько выстрелов, пока команда генерала не добралась до самых дальних позиций финляндцев. Пальба стихла. И тут же из дома раздался сухой треск револьверных выстрелов — террористы обозначили свою позицию.
— Огонь! — хладнокровно повторил Дядя Вася.
Перестрелка возобновилась. Развалюха оказалась на удивление крепкой, а мужество ее защитников неиссякаемым. Понимая, что они обречены, продолжали отбиваться. Во время очередного перерыва в обстреле, когда Дядя Вася снова предложил им сдаться, нигилисты начали петь. «Замучен тяжелой неволей», «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою», — звучало под аккомпанемент выстрелов.
Молодые люди, несостоявшаяся надежда нации, сколько в них сил, энергии и таланта, сколько полезного они могли бы сделать для Отечества — совершить научные открытия, научить тысячи детей грамоте, написать прекрасные стихи! Нет, они выбрали самую безумную судьбу! Их жертвенность и железная воля не могли не восхищать и… не вызывать рыданий над пропащим поколением!
Семидесятники лихо качнулись от мирного хождения в народ к бомбе и револьверу — неужели сильные мира сего не могли найти действенных средств, чтобы прекратить это безумие? Неужели кроме виселицы, каторги и сырых тюремных казематов нельзя придумать ничего иного?
Бой длился уже второй час, и звуки перестрелки взбудоражили город. За вторым кольцом оцепления скапливался народ — сперва обыватели рабочих предместий, следом подтянулась чистая публика. Примчалось столичное начальство, сунулось ко мне с замечаниями, не подозревая, что имеют дело с Дядей Васей.
— Господин штабс-капитан! — окликнул он фон-Вольского. — Всех посторонних за линию оцепления!
Полицмейстер и его присные возмутились, а я внутренне аплодировал своей чертовщине — именно так и поступал в бою, когда звучали непрошенные советы.
— Как вы смеете⁈ Что за войну вы устроили в городской черте⁈
— Пошлите кого-нибудь на завод братьев Барановских. Испытаем их новую скорострельную пушку.
— Невозможно! Скобелева нужно остановить! Кто-нибудь! Срочно гонца к Его Высочеству Владимиру Александровичу!
— Милютина! Зовите Милютина!
— Где Лорис-Меликов?
Сердитые возгласы оттесняемых гвардейцами важных чиновников прервал раздавшийся взрыв. В воздух взлетели деревяшки и куски крыши, желтый дом покосился и резко осел на угол, как усталый путник плюхается на обочину, его заволокло дымом, стрельба стихла. Фон-Вольский и несколько солдат бросились к месту взрыва, за ними поспешал Федоров, неловко придерживая на боку шашку. Дядя Вася помчался следом, успев скомандовать общую атаку и вынимая на ходу револьвер.
— Держи! Хватай!
Из грязно-сизого облака, в котором скрылся двор, в направлении пустыря, примыкавшего к желтому дому, вырвались две фигуры — одна широкая и крепкая, другая субтильнее, в элегантном пальто. Но Дядя Вася был докой в организации засад, пути отхода террористов просчитал заранее и дом обложил плотно. Выстрелы из засады срезали беглецов, как тростинки.
Рухнув замертво, они лежали на талом снегу, разбросав руки. Здоровяк с кулаками как булыжник, сраженный наповал, не шевелился. Его спутник сумел перевернуться и смотрел в золотистое небо, изо рта, перепачканного кровью, вырывался пар, красивое лицо с бородкой и большим чистым лбом искажала гримаса страдания.
— Это Михайлов, вожак шайки! — воскликнул радостно Федоров.
— Мы не шайка, — с трудом ответил раненый, — мы боремся за народ!
Грохнул револьверный выстрел, лоб Михайлова украсила аккуратная дырочка.
— Что вы творите⁈ — Федоров оцепенело уставился на фон-Вольского. — Как же показания, суд?
Штабс-капитан невозмутимо перезарядил револьвер.
— Миша, расхлебывай эту кашу, — с какой-то глубокой печалью в голосе сказал мне Дядя Вася.
— Ваше превосходительство! — фон-Вольский с тревогой заглянул мне в лицо. — Осуждаете?
Я, проморгавшись от зеленых кругов перед глазами, тихо сказал:
— Полковник, ступайте искать Халтурина.
Дождавшись, когда Федоров нас покинет, ответил штабс-капитану:
— Николай Адольфович, вы верно уловили мою мысль пленных не брать.
— В таком случае, ваше превосходительство, у меня будет личная просьба. Не могли бы вы поспособствовать моему переходу в Отдельный корпус?
— Из гвардии уйдете⁈ — вздернул я брови.
— Да, я все решил для себя. Только боюсь конкурс* не пройду. Слишком велика конкуренция, разве что вы похлопочите.
* * *
Конкурс на переход из армии в жандармы вопреки расхожему мнению был не менее пяти человек на место. Протекционизм осуждался. Фон-Вольский дослужился до генерал-майора Отдельного корпуса жандармов.
— Могу я поинтересоваться вашими мотивами, штабс-капитан?
Фон-Вольский вздохнул, покраснел, но решился на признание:
— При взрыве в Зимнем, я бросился искать Государя, чтобы его защитить от возможной атаки. Оставил своих людей. Бестолку простоял у личных покоев, вместо того чтобы вытаскивать раненых или заниматься сменой постов. Мне стыдно.
— Нам свой человек в «охранке» не помешает, — подсказал Дядя Вася.
Я скосил глаза на мертвого Михайлова и протянул фон-Вольскому руку:
— Благодарю за честность. Не стану обещать, что все устрою, но попытаюсь.
* * *
Фонтанка — это не только сердце охранительной системы, но и рассадник либерализма. Вот такой вот кунштюк эпохи великих реформ и зеркало умственного хаоса, в который погрузилась Россия. И не на разных берегах Невы, а бок-о-бок, можно сказать, добрососедски. Главный жандарм Черевин запросто заворачивал с работы на рюмку-другую к графине Левашовой, собиравшей умнейших — но не всех, а тех, кто испытывал брезгливость к официальному Петербургу. А наискосок, через Поцелуев мост, в дом 23, к любовнице министра финансов Абазы, Леночке Нелидовой, рвался весь цвет сановников-либералов. И в обоих салонах между игрой в вист или за поздним ужином только и было разговоров, что о конституции. Не менее серьезные диспуты шли у моей тетушки, графини Адлерберг, такой же любительнице блеснуть «вольнодумством». И «голубые мундиры» из дома 16 не прибегали хватать крамольников за воротник — николаевские времена кончились, на дворе александровские, сановный Петербург в выражениях не стеснялся. И везде меня с нетерпением ждал.